После таблички с обещанием вернуться через сорок дней я впервые за долгое время начал мыслить не только как управляющий, которому нужно удержать в порядке доходы, людей и стены, но и как человек, у которого осталось слишком мало времени на ошибки.

Срок, оставленный мёртвыми солдатами, висел у меня в голове беззвучным счётчиком. Всё, что прежде можно было отложить, перенести, обсудить позже или списать на внутренний хаос подземелья, внезапно обрело предел. Через сорок дней должно было случиться нечто, для чего нас уже сейчас осторожно подталкивали к нужному положению: к усталости, к изоляции, к финансовому истощению, к потере поддержки извне.

Именно поэтому я велел немедленно отправить сообщение инспектору Мельху.

Мара, узнав об этом, посмотрела на меня так, словно я предложил пригласить волка в овчарню ради честного пересчёта зубов.

— Ты серьёзно хочешь снова сюда притащить этого сухого надменного счетовода с печатью? — спросила она.

— Да.

— После всего, что у нас уже происходит?

— Именно поэтому.

— Он же не поможет. Он начнёт с бумаг, продолжит угрозами и закончит тем, что нас оштрафует за несанкционированную близость к катастрофе.

— Возможно, — ответил я. — Но мне сейчас нужен кто-то, кто умеет превращать опасность в официальный интерес, а не только в повод для закрытия.

Фиска, который в этот момент как раз сортировал ведомости, не поднимая глаз заметил:

— Разумно. Если мы не можем выиграть у системы деньгами, надо попробовать сделать так, чтобы ей стало выгодно наше существование.

— Послушай себя, — хмыкнула Мара. — Ты говоришь как человек, который слишком долго видел мир через долговые книги.

— Это и есть цивилизованная форма выживания, — сухо ответил Фиска.

К моему глубокому сожалению, в этом он опять был прав.

Мельх приехал на третий день.

Как и прежде, он появился без лишнего шума, но с тем особым оттенком официальной неизбежности, который всегда сопровождает людей, привыкших приходить туда, где их не ждут с радостью, но всё же вынуждены впускать. Его серый дорожный плащ был безукоризненно чист, сапоги — почти не запылены, а лицо выражало ту степень усталого профессионального скепсиса, которая у иных людей заменяет броню.

Он вошёл в главный зал, огляделся, задержал взгляд на усиленных запорах, на новых постах, на двух вооружённых обходчиках у внутреннего спуска и сказал:

— Вижу, у вас стало либо лучше организовано, либо значительно хуже.

— К сожалению, — ответил я, — и то и другое одновременно.

Он снял перчатки, аккуратно стряхнул с них невидимую пыль и кивнул в сторону приёмной комнаты.

— Полагаю, разговор будет долгим.

— Полагаю, да.

На этот раз я не стал тратить время на привычные взаимные уколы. Мельх был человеком, которого можно раздражать, но бессмысленно пытаться разжалобить. И уж точно не следовало играть с ним в полуправду, если речь шла о сроках, налогах, гильдейских рисках и возможности официального вмешательства.

Поэтому я изложил всё.

Не всё-всё, разумеется. Не Короля Пепла с первой же минуты и не всякий мёртвый шёпот из нижних уровней. Но достаточно, чтобы у него сложилась ясная картина: пропавшие герои, диверсии, повреждённые ловушки, следы чужого доступа, компания-конкурент, действующая слишком настойчиво, закрытие глубинных маршрутов, новая система внутренней охраны и, главное, то, что верхние уровни при всём этом остаются контролируемыми и пригодными для работы.

Мельх слушал молча.

Он умел слушать так, что человек сам начинал ощущать все слабые места в собственных доводах. Когда я закончил, инспектор некоторое время сидел неподвижно, постукивая ногтем по краю стола, а потом произнёс:

— Если подвести итог в моих формулировках, картина выглядит так: у вас объект с нестабильной нижней зоной, вероятным внешним вмешательством, конфликтом интересов с корпоративным соседом, финансовыми трудностями и нарастающей угрозой, которую вы сами пока не можете доказать в полной мере.

— Прекрасно, — сказал я. — Именно так и звучит, когда чужой человек пересказывает мою жизнь без малейшей попытки смягчить интонацию.

— Я не нанимался её смягчать.

— Это заметно.

Он чуть наклонил голову.

— И при всём этом вы вызвали меня не затем, чтобы я закрыл объект?

— Разумеется, нет.

— Тогда зачем?

Я опёрся ладонями о стол.

— Затем, что я хочу предложить сделку.

В этот момент Фиска, сидевший справа от меня, едва заметно выпрямился. Мара нахмурилась. Бранн перевёл взгляд с меня на инспектора с тем выражением, с каким кузнец смотрит на металл перед первым ударом: ещё не уверен, что из этого выйдет, но уже готов к неприятному звону.

Мельх же только спросил:

— Какого рода?

— Подземелье будет официально использоваться для обучения новичков.

Он не сразу ответил.

— Продолжайте.

— Верхние маршруты и часть средних уровней мы уже перестроили под безопасное прохождение для начинающих. У нас есть короткие маршруты, учебные ловушки, контролируемые зоны, сопровождение, чёткая маркировка и разделение доступа. Новички всё равно идут в подземелья — и чаще всего туда, где их либо не умеют учить, либо учат ценой переломов. Я предлагаю оформить это официально: не как сомнительную развлекательную услугу, а как лицензированный тренировочный контур.

Мельх сплёл пальцы.

— А взамен?

Я выдержал его взгляд.

— Гильдия даёт мне отсрочку по налогам и сборам.

Он медленно поднял бровь.

— Вот так прямо.

— Вот так прямо.

— На каком основании?

— На основании общественной пользы, регулируемого риска и будущей экономии на идиотах, которых потом приходится вытаскивать из настоящих глубин без базовой подготовки.

Мара тихо фыркнула, но ничего не сказала.

Мельх посмотрел на меня долгим, почти усталым взглядом.

— Вы формулируете это грубо.

— Зато честно.

— И, как ни неприятно это признавать, достаточно практично.

Он замолчал, размышляя. Я видел, как быстро у него в голове перекладываются веса: наши долги, гильдейские интересы, риск репутационного скандала, возможность превратить проблемный объект в полезный учебный ресурс, а заодно держать его под формальным надзором. Люди его типа редко думают в категориях добра и зла. Зато очень хорошо понимают выгоду, если она оформлена без истерики.

Наконец он произнёс:

— Теоретически это возможно.

Мара резко подняла голову.

Фиска даже перестал дышать так демонстративно, как дышат люди, внутренне готовые к очередному финансовому унижению.

— Теоретически? — переспросил я.

— Не спешите радоваться, Герхард. Если мы оформим ваш объект как тренировочную площадку для новичков, это не будет подарком. Это будет режим особого допуска. А значит — жёсткие условия, регулярный контроль и право гильдии вмешиваться в управление всеми секторами, которые затрагивают учебный контур.

— Ожидаемо, — сказал я. — Перечисляйте.

Мельх вынул из папки чистый лист, словно именно этого момента и ждал.

— Первое. Нижние уровни официально закрываются до отдельного пересмотра статуса и проверки безопасности.

— Уже закрыты, — сказал я.

— Теперь будут закрыты не по вашему усмотрению, а по гильдейскому предписанию. Второе. Все маршруты для новичков проходят повторную аттестацию. Таблички, сигналы, освещение, страховка, сопровождение, медицинский выход, учёт групп — всё по форме.

Фиска коротко кивнул, уже мысленно раскладывая объём будущего бумажного бедствия.

— Третье. Каждая группа начинающих проходит только по записи и только с закреплённым инструктором. Никаких свободных прогулок, даже за деньги.

— Это сократит поток, — хмуро заметил я.

— Но поднимет статус, — возразил Мельх. — И позволит вам брать плату не просто за вход, а за сертифицированное обучение. Если уж вы хотите торговать благоразумием, делайте это официально.

Мне не понравился тон, но понравилась мысль.

Он продолжил:

— Четвёртое. Вы предоставляете гильдии внутренний журнал происшествий, еженедельные отчёты о нагрузке маршрутов и полный список сотрудников, имеющих доступ к закрытым секторам.

При этих словах мы с Фиской переглянулись.

Список сотрудников.

После мёртвого работника, оказавшегося не тем, кем казался, сама мысль о «полном списке» звучала почти издевательски.

— Пятое, — добавил Мельх, — при любом новом исчезновении, неподтверждённой гибели или факте несанкционированного доступа гильдия оставляет за собой право закрыть объект немедленно.

На этот раз молчание затянулось.

Потому что именно здесь проходила настоящая цена сделки. Не бумаги. Не инспекции. Не дополнительные правила.

Право на мгновенное закрытие.

Мара первой нарушила тишину:

— То есть мы берём на себя всю грязную работу, а вы оставляете за собой возможность одним росчерком всё уничтожить?

Мельх повернулся к ней.

— Нет. Я оставляю за гильдией возможность не допустить нового массового исчезновения. И если вам это кажется жестоким, советую вспомнить, в каком состоянии к нам вернулся последний выживший.

Её лицо потемнело, но возражать она не стала.

Я медленно выдохнул.

— А отсрочка?

— Частичная, — сказал Мельх. — Никакого полного списания. Но я могу провести это как временную налоговую уступку объекту, выполняющему учебную функцию под надзором гильдии. Часть обязательных платежей будет перенесена. Штрафные начисления по некоторым старым пунктам замораживаются на период действия режима. Однако…

Он сделал паузу, и я сразу почувствовал, что сейчас прозвучит главное.

— Однако только при одном условии. Вы перестаёте скрывать от меня то, что считаете «не вполне доказанным», если это касается старых нижних уровней.

Я посмотрел на него внимательно.

— Вы хотите больше, чем бумаги.

— Разумеется. Я хочу понять, с чем именно мы имеем дело. И если там действительно не просто обвал, не просто старая нежить и не просто корпоративный саботаж, то мне это нужно знать до того, как сорвётся следующая печать или пропадёт ещё десяток людей.

При слове «печать» Лира чуть заметно напряглась.

Мельх это увидел. И, как человек неприятно наблюдательный, понял, что попал в цель.

— Вот видите, — сказал он почти мягко. — Я тоже умею замечать паузы.

Некоторое время я молчал.

Мне не нравилось впускать его так глубоко в нашу беду. Но ещё меньше мне нравилась альтернатива: оказаться без гильдейской поддержки, без отсрочки, без официального статуса и, возможно, без права вообще держать подземелье открытым, пока внизу собирается нечто, назначившее нам срок в сорок дней.

— Хорошо, — сказал я. — Договорились.

Мельх кивнул так, будто иного исхода не ожидал.

— Тогда я подготовлю временное положение. Завтра начнём осмотр верхнего контура.

— С таким лицом, — заметил я, — будто собираетесь принять роды у административного чудовища.

— В некотором смысле так и есть.

Следующие дни превратились в смесь строевой муштры, бухгалтерского отчаяния и бюрократической хирургии.

Мельх оказался именно таким, каким я его помнил: раздражающе точным, сухим, утомительно внимательным и при этом, к моему неудовольствию, полезным. Он не просто проверял таблички и освещение. Он перестраивал саму логику подачи маршрута: где должен стоять инструктор, где новичок обязан сделать остановку, где в отчёте следует обозначать сработавшую ловушку как «контролируемый импульс риска», а где — как «нарушение прохождения». От некоторых его формулировок у меня начинали болеть зубы, но результат нельзя было отрицать: верхние уровни становились не просто безопаснее, а официально убедительнее.

Фиска сначала ненавидел его профессионально. Потом — почти с уважением. Что в случае Фиски было высшей формой признания.

А на пятый день Мельх прислал за мной в гильдейский архив.

Я пришёл туда к вечеру, уже заранее раздражённый, потому что вызов был слишком срочным для обычной бумажной возни и слишком деловым для пустого переполоха. Архив располагался в старом каменном крыле гильдии и пах так, как пахнут все места, где слишком долго хранят страх, порядок и пыль в равных долях.

Мельх ждал меня у длинного стола, заваленного свитками, папками и несколькими раскрытыми книгами. Рядом стояла Лира. И это мне не понравилось ещё до того, как кто-либо заговорил.

— Что случилось? — спросил я.

Мельх не стал ходить вокруг.

— Мы нашли документы.

— Какие именно?

Он подвинул ко мне один из листов.

Чернила были старые, почти выцветшие, но почерк — чёткий, служебный, без украшений. Вверху стояла пометка о военном контуре, ниже — записи о распределении печатей, сроках проверки и перечне носителей клятвы.

Я почувствовал, как у меня внутри всё неприятно стянулось.

— Это откуда? — спросил я тихо.

— Из закрытого фонда гильдии, — ответил Мельх. — Материалы были ошибочно внесены в архив аварийного снабжения и десятилетиями лежали не там, где их искали бы в первую очередь. Если честно, нашли их почти случайно, по старому номеру поставки свинцовых пластин.

Лира положила ладонь на край стола.

— Случайно — не значит без причины.

Я пропустил это мимо ушей и уставился в текст.

Там было сказано достаточно.

Старые печати не разрушены. Не истлели. Не завершили своё действие с гибелью носителей.

Они всё ещё действуют.

Я медленно поднял глаза на Мельха.

— Вы уверены?

Он кивнул.

— Почти настолько, насколько можно быть уверенным в бумагах двухсотлетней давности, написанных людьми, слишком хорошо понимавшими цену ошибки.

Лира тихо добавила:

— Здесь есть упоминание о вторичном контуре удержания. И о том, что печать должна отзываться при приближении к порогу нарушения. Это очень похоже на то, что произошло с Йоргеном.

У меня пересохло во рту.

— То есть всё это время под нами не просто старая могила и не забытый военный сектор.

— Нет, — сказал Мельх. — Под вами всё ещё работает система запечатывания.

Он сделал небольшую паузу.

— И если документы верны, она ещё не сломана. Пока.

***

Из всех видов враждебности я всегда особенно не любил официальную.

С открытым врагом, по крайней мере, всё ясно: он приходит, угрожает, ломает, подкупает, лезет ночью через водосток, портит ловушки, оставляет после себя знаки и вообще ведёт себя так, как и положено приличному противнику. Но есть и другой сорт опасности — опасность вежливая, снабжённая бумагами, печатями, визами, королевскими распоряжениями и столь безупречной формой законности, что любой протест против неё начинает выглядеть либо истерикой, либо признанием собственной слабости.

Именно в таком виде компания «Королевская Добыча и Безопасность» явилась к нам на следующий день после того, как в гильдии были найдены документы о действующих старых печатях.

Я ещё не успел толком обдумать, насколько хуже стала наша ситуация после этой новости, когда во двор подземелья въехали две кареты и грузовая повозка с гербом компании. За ними двигался конный эскорт, а впереди — человек с жезлом коронного допуска, который сразу сообщил моим людям у входа, что прибыл не с просьбой, а с распоряжением.

Когда мне доложили об этом, я уже заранее почувствовал ту особую усталую злость, которая появляется у человека, слишком хорошо понимающего: сейчас его будут грабить в рамках процедуры.

Во дворе стояли восемь человек компании.

Нет — не просто компании. Экспедиции.

Это чувствовалось сразу. Они не были похожи ни на простых наёмников, ни на торговых поверенных, ни даже на обычную охрану. Всё в них было собрано именно под задачу проникновения вниз: тяжёлые, но подвижные доспехи; короткие плащи без лишних украшений; сапоги для долгого хода по камню; коробки с инструментами; магические футляры; запечатанные тубусы для карт; цепи, крюки и переносные светильники. Четверо вооружённых охранников держались плотной группой, сразу занимая пространство так, будто были готовы не сопровождать, а удерживать рубеж. Позади них стояли двое магов — один сухой, седой, с жёстким лицом храмового учёного, второй моложе, в тёмно-синем одеянии с вышитыми знаками защитного контура. Ещё двое, судя по манере смотреть на стены и камень, были инженерами или исследователями древних объектов.

А в центре, конечно же, находился Седрик Вальд.

На этот раз он не улыбался.

Вернее, улыбался ровно настолько, насколько полагается человеку, который приехал не договариваться, а исполнять уже выигранную часть партии.

— Господин Герхард, — произнёс он, когда я вышел к ним. — Боюсь, обстоятельства изменились быстрее, чем вы рассчитывали.

— Боюсь, — ответил я, — вы опять путаете обстоятельства с собственным нетерпением.

Он слегка склонил голову.

— Я ценю постоянство вашего тона.

— А я — нет.

Мельх стоял чуть позади меня, и одного его присутствия хватало, чтобы ситуация стала ещё отвратительнее. Потому что теперь это был не только мой спор с компанией. Это был спор, в котором рядом находился официальный представитель гильдии, уже видевший бумаги о старых печатях, а значит, вынужденный рассматривать всё с точки зрения процедуры, а не моей личной неприязни.

Седрик вынул из кожаной папки свиток с тремя печатями.

— Компания «Королевская Добыча и Безопасность», — произнёс он почти торжественно, — действует на основании коронного разрешения на исследование потенциально значимого древнего оборонительного объекта, представляющего интерес для безопасности региона и исторического фонда короны.

Он передал документ Мельху.

Тот прочёл быстро, потом ещё раз — медленнее.

Мне уже по одному его лицу стало ясно, что новости будут хуже, чем хотелось бы.

— Подлинно, — сказал он наконец.

— Разумеется, — отозвался Седрик.

— Иными словами? — спросил я, хотя смысл уже уловил.

Мельх поднял на меня взгляд.

— У них лицензии на исследование. Разрешение на вооружённое сопровождение. Допуск магов к древним запечатанным секторам. И прямое подтверждение от канцелярии короны в связи с обнаружением документов о действующих старых печатях.

— То есть, — произнёс я медленно, — они пришли не просто так. Они пришли законно.

— Именно, — мягко сказал Седрик. — Как я и предпочитаю.

Мара, стоявшая у лестницы с рукой на поясе, холодно спросила:

— А с какой стати их вообще сюда пустили без нас?

— Потому что, — спокойно ответил один из магов, — подобные объекты после официального подтверждения действующих древних печатей переходят в категорию вопросов государственной безопасности.

— Замечательно, — сказал я. — Значит, стоило нам наконец выяснить правду, как тут же нашлись люди, готовые отнять у нас право хотя бы первыми спуститься вниз.

Седрик развёл руками.

— Не отнять. Упорядочить.

— Это одно из тех слов, которые у вас означают «подчинить».

— А у вас, как я вижу, всё ещё означают «мешать делу».

Я сделал шаг к нему, но Мельх чуть заметно качнул головой.

Это не был приказ. Хуже. Это было предупреждение человека, который прекрасно понимал, что я хочу сейчас сказать или сделать, и уже заранее видел, к чему это приведёт.

— Есть ещё один пункт, — сухо произнёс он, возвращая Седрику свиток.

— Разумеется, есть, — отозвался тот.

— Озвучьте его сами.

Седрик посмотрел прямо на меня.

— До завершения первичного обследования нижнего уровня господин Герхард, как управляющий коммерческого объекта и лицо, потенциально вовлечённое в имущественный спор, не должен быть допущен к участию в экспедиции.

Я не сразу заговорил.

Иногда человеку требуется несколько секунд, чтобы решить: он сейчас рассмеётся, ударит собеседника или всё-таки попытается ответить словами.

— Простите, — произнёс я наконец очень вежливо, а потому особенно опасно. — Повторите. Мне кажется, я неправильно расслышал степень вашей наглости.

— Приказ короны, — сказал Седрик. — В интересах беспристрастности и сохранности объекта вы не допускаетесь к нижнему уровню на время работы исследовательской группы.

— Это моё подземелье.

— Это объект с действующими древними печатями и признаками военной угрозы.

— Это мой объект с действующими древними печатями и военной угрозой.

— Уже не совсем, — заметил один из инженеров. — Не в юридическом смысле.

— Ещё одно слово в таком тоне, — тихо сказал Бранн, — и тебе придётся исследовать собственные зубы по отдельности.

Охранники компании сразу чуть сместились.

Слаженно. Без суеты. Руки — ближе к оружию. Полшага — вперёд.

Мара увидела это и тоже подобралась, как пружина.

Йорген, стоявший до сих пор у стены, медленно выпрямился. В его неподвижности было нечто настолько тяжёлое, что даже один из наёмников невольно перевёл взгляд на него дольше, чем следовало.

Мельх резко произнёс:

— Никто не вынимает оружие во дворе зарегистрированного объекта. Пока я здесь — никто.

Это подействовало. Не потому, что его боялись сильнее, чем стали. А потому, что сейчас всем было выгодно сохранить видимость законности.

Я посмотрел на Седрика.

— Значит, вы решили сделать это красиво.

— Я решил сделать это так, чтобы потом ни у кого не возникло сомнений в правомерности действий компании.

— И чтобы я не успел вмешаться.

— Если вы настаиваете на эмоциональной формулировке — да.

— А если я просто закрою перед вами все внутренние проходы?

— Тогда, — ответил он без малейшего раздражения, — вы будете признаны стороной, препятствующей исполнению королевского распоряжения. После этого объект могут изъять под внешнее управление уже не временно, а полностью.

Я почувствовал, как у меня внутри всё холодеет.

Не от страха. От бессилия.

Это был тот редкий и особенно мерзкий случай, когда противник бил не по стенам и не по людям, а по самой структуре выбора. Любое прямое сопротивление делало меня виноватым. Любая попытка отстоять своё — удобным поводом лишить меня вообще всего.

Мара шагнула ко мне ближе и сказала сквозь зубы:

— Только прикажи.

— Нет, — ответил я так же тихо.

— Герхард.

— Нет.

— Они лезут к нашей двери.

— Я вижу.

— И ты их пустишь?

Я повернулся к ней.

Мне не хотелось, чтобы мой голос звучал так устало. Но, видимо, усталость всё-таки была сильнее гнева.

— Если я не пущу их сейчас, завтра сюда придут уже не восемь человек компании, а двадцать гвардейцев короны с описью имущества и правом выставить нас всех на улицу. И тогда мы не просто потеряем нижний уровень, Мара. Мы потеряем всё сразу.

Она долго смотрела на меня, и в её глазах я видел ту же злость, что была во мне, только выраженную честнее.

— Ненавижу, когда ты прав именно в таких вещах, — прошептала она.

— Я тоже.

Седрик, разумеется, дал нам достаточно времени на эту паузу, но не слишком много. Он был человеком, который прекрасно чувствует, когда противник уже понял неизбежность, и не тратит силы на лишний нажим.

— Мы начнём немедленно, — сказал он.

— Я хочу знать состав вашей группы поимённо, — сказал я.

— Разумно.

— Я хочу копию маршрута и отчёт о каждой вскрытой секции.

— После завершения первичного обследования.

— Немедленно.

Он чуть улыбнулся.

— Вы всё ещё не привыкли к новому положению дел.

— А вы всё ещё ходите по грани, за которой вас можно считать не представителем компании, а просто очень воспитанным мародёром.

— Возможно. Но, как видите, закон пока на моей стороне.

Это было самое неприятное из всего сказанного.

Потому что он не хвастался.

Он констатировал.