К середине дня отдельные крики и разговоры на рынке сливались в сплошной гул. Жир на сковородах, чеснок, сухая рыба, кожа, специи и дым от кузни через улицу смешивались в тяжёлый кислый запах, который лип к одежде и надолго оставался в волосах. Люди двигались между прилавками медленно, но внимательно. Здесь стоило зазеваться, и тебе уже взвешивали не то, а сдачу округляли в пользу торговца.

Крис такие места не любил. Денег у него почти не бывало, а ходить мимо ножей, ремней, кусков хорошей кожи и делать вид, что просто смотришь, — занятие глупое. Сразу вспоминаешь, что у тебя в кармане пусто.

Сегодня его послали за двумя гвоздями: один был нужен для перегородки в хлеву, второй — для доски у ворот.

Крис шёл, стараясь не задевать людей плечами, и думал совсем не о гвоздях. Мысль опять возвращалась к вчерашнему стыку. Нить дошла, дрогнула, будто вот-вот удержится дольше или пойдёт наконец дальше, и всё равно съехала вниз. И ведь сколько можно об этом думать? Ни пользы, ни нового ответа. Только бесполезные липкие мысли, от них нет толку, а оторваться всё равно трудно.

— Гляди-ка, Дарнов довесок, — раздалось сбоку.

Крис не сразу понял, что это ему.

Харн Галод стоял у прилавка с сушёными корнями. Рядом держались двое из Кратт, оба постарше Криса, но рядом с Харном они всё равно казались младшими — не по росту, а по тому, как оглядывались на него перед тем, как засмеяться.

Харну было шестнадцать. В Карш-Закате это ещё не взрослый, но уже и не мальчишка, особенно если у тебя шестой слой и фамилия Галод. Он был выше Криса почти на голову, шире в плечах и двигался спокойно, без лишнего шума. Чистая рубашка, ремень с медной пряжкой, аккуратно завязанные волосы — Харну не требовалось доказывать, что он считает себя выше других.

Он смотрел на Криса без злости, и вот это было хуже всего: злость хотя бы честная, а Харн улыбался так, будто не собирался ссориться.

— Куда бежишь? — спросил он.

Крис мог пройти мимо, наверное. Площадь была большая, людей хватало, но один из Кратт уже оказался сбоку, второй сделал шаг за спину Харну, и проход перестал быть проходом.

— За гвоздями, — сказал Крис и сразу пожалел.

— За гвоздями, — повторил Харн, растягивая слова. — Слышали? Пока мы тут бездельничаем, на нём весь дом Дарна держится.

Один из Кратт хмыкнул. Второй, рыжий, сказал:

— Главное, чтобы от такой ноши спину не надорвал.

Крис почувствовал, как у него пересохло во рту.

— Пропусти, — сказал он.

— А ты теперь командуешь? — Харн поднял брови. — Со второго слоя уже можно командовать?

Крис промолчал.

Харн будто припоминал что-то, разглядывая Криса.

— Хотя погоди. Ты ведь давно на втором. Год уже? Два?

— Два, — сказал рыжий Кратт и улыбнулся. — Мне брат говорил. Всё у стыка сидит. Скребётся, как пёс под закрытой дверью.

Харн тихо щёлкнул языком.

— Два года у одного стыка, — протянул Харн. — Надо же, какой упрямый.

Крис сжал пальцы. Ответов было много, быстрых и жалких. Все просились на язык сразу, и потому он не произнёс ни одного.

— Упрямство полезно, если от него есть толк, — продолжил Харн. — А когда человек два года долбит одну стену и только разбивает об неё лоб, это уже называется иначе.

Он сделал паузу.

— Это брак.

Рыжий Кратт прыснул, но Харн даже не посмотрел на него. Он ждал реакции Криса.

Крис сжал пальцы так, что ногти вошли в ладонь. О человеке так не говорили, даже если хотели унизить. Он поднял глаза, и Харн, заметив это, улыбнулся шире.

Крису захотелось ударить.

Не так, как учил Рейн: быстро, коротко, с толком. Просто ударить — в зубы, в нос, куда придётся, чтобы хотя бы на секунду Харн перестал говорить этим ровным голосом.

Но Харн стоял слишком близко, рядом держались его двое, вокруг шумел рынок, а у Криса в голове вдруг очень ясно возник образ Дарна: не злой, просто смотрящий на него и молчащий. От этого стало ещё хуже.

— Дарн хороший человек, — сказал Харн уже тише. Почти мягко. — Другой бы давно понял, что из тебя бойца не сделать. А он всё держит тебя при доме. Жалеет.

Крис не моргнул. Только ногти сильнее вошли в ладонь.

— Не говори о нём, — сказал он.

Голос вышел ровнее, чем он ожидал, но тихо. Слишком тихо.

Харн наклонил голову.

— А то что?

Крис молчал.

— Вот именно, — сказал Харн. — Ничего.

Рыжий Кратт засмеялся уже громче.

В этот раз женщина у прилавка обернулась, посмотрела на них, на Харна, на Криса, и снова повернулась к чесноку. Не её дело. На рынке чужая боль быстро становилась не своим делом, если не было крови.

— Твой слой какой? — спросил Крис.

Сказал зря и понял это сразу: Харн будто только этого и ждал.

— Шестой.

Он произнёс спокойно, даже не похвастался.

У Криса в груди что-то неприятно просело.

Между вторым и шестым было не четыре ступени, а целая чужая жизнь: наставники, камни, тренировки, отвары и снадобья, о которых так не лестно отзывался Дарн, право идти туда, куда Криса даже смотреть не пускали.

Харн чуть наклонился, и его голос стал почти ласковым. От этого по спине Криса пробежал холодок.

— Дарн мужик правильный, — сказал Харн. — Другой бы давно пинком вышвырнул бракованного. А он тебя кормит. Терпит.

Крис так сильно сжал кулак, что медяки для гвоздей больно впились в кожу. В горле встал сухой, колючий ком.

— Заткнись, — вырвалось у него.

Он хотел сказать это жёстко, но голос предательски дал петуха. Рыжий Кратт за спиной Харна довольно заржал. Харн даже не улыбнулся. Он шагнул вплотную. От него пахло хорошей кожей и оружейным маслом — запахами, которых у Криса не было и в помине.

— А то что? — Харн лениво ткнул его в грудь. Удар был коротким, но тяжёлым, как брошенный камень.

Крис пошатнулся, пытаясь удержать равновесие.

Площадь шумела: кто-то торговался за соль, где-то на сковороде зашипел жир, мужчина с мешком на плече протиснулся мимо и толкнул Криса локтем, даже не заметив. Всё вокруг продолжало жить так, будто с ним ничего не происходило.

Крис вдруг очень захотел, чтобы Дарн оказался рядом, и тут же возненавидел себя за это.

Проходя мимо, Харн с силой двинул его плечом. На этот раз Крис отлетел назад, больно ударился бедром о чей-то прилавок и чудом не рухнул в грязную рыночную пыль. Сверху посыпался какой-то сухой мусор.

Вокруг кто-то прыснул. Харн со своими дружками уже удалялся по площади, даже не оглядываясь. Они шли вразвалочку, смеясь, будто смахнули с дороги надоедливую мошку.

От этого было ещё гаже. Крис постоял секунду, может две, потом пошёл к скобяной лавке.

Лавочник долго выбирал гвозди, будто от этих двух штук зависела судьба хлева: говорил про плохое дерево, про то, что раньше рубили в правильный месяц, а теперь все спешат, потому всё и гнётся. Крис кивал, смотрел, как тот отсчитывает медь, взял гвозди, сдачу, сказал спасибо.

Назад он пошёл не через площадь.

Переулок у кузни был длиннее, минут на пять, если не больше. Крис знал это и всё равно свернул туда — не потому что боялся увидеть Харна снова, или не только поэтому. Просто не хотел проходить через то же место, где люди могли помнить, что видели, даже если никто не помнил.

У кузни пахло углём и железной гарью. Внутри стукнули по металлу, звук вылетел в переулок и долго ещё стоял в зубах. Крис шёл, глядя под ноги, а два гвоздя в кулаке постукивали друг о друга.

Дарнов довесок.

Брак.

Гвозди впились в ладонь, не до крови, но больно. Крис разжал пальцы и снова сжал, уже осторожнее, будто эти две железки тоже могли заметить, как он стоит посреди переулка и не знает, на кого злиться. На Харна? Можно, но толку. Харн сказал гадко, но попал по правде, в которой и Крис себя убедил. На Дарна? На Рейна? Глупо, они не делали ему ничего плохого. Оставался он сам, а это всегда удобнее всего: себя можно грызть сколько угодно, никто не остановит.

Плечо почти не болело, и в этом тоже было что-то унизительное. Настоящий удар можно было бы помнить как драку, как событие. А так вышел лишь короткий толчок, каким отодвигают мешок с дороги.

Дома он отдал гвозди, и никто не спросил, почему так долго. Это тоже легло сверху, ещё одним тонким слоем: если бы спросили, он бы, наверное, разозлился, а так даже злиться было не на что. Крис ушёл в огород и нашёл себе работу, хотя там уже почти нечего было делать. Полол, поправлял землю у корней, выдёргивал сухую траву, которую можно было оставить до завтра. Руки работали, и это помогало хотя бы не стоять без дела, не ходить туда-сюда, как привязанный.

К вечеру слова Харна не ушли, только стали тише, плотнее, сели где-то под рёбрами. И вместе с ними появилась другая мысль, не красивая и не взрослая.

Однажды он заставит их закрыть рты.

Не словами: слова у него сегодня уже были, и ни одно не вышло.

Вещью.

Добычей.

Чем-то, что можно положить на стол.

Чем именно — он пока не знал. Но мысль появилась и не ушла к утру.

Рейн узнал на следующий день.

Крис ему ничего не рассказывал, да и рассказывать было бы странно: подойти и сказать, что Харн толкнул его на рынке и наговорил того, о чём Крис сам боялся думать. Стоило представить эти слова вслух, и они сразу становились жалкими.

Но Карш-Закат был маленький, а рынок — ещё меньше, если дело касалось чужого унижения. Кто-то видел, кто-то слышал кусок, кто-то додумал остальное и пересказал уже почти как правду. В деревне новости не ходили быстро, они просачивались: через лавки, через воду у колодца, через людей, которые просто стояли рядом и вроде бы ни при чём.

Рейн нашёл его вечером в огороде.

Крис полол уже второй час. Сорняков там столько не было, но руки требовали дела, а земля не задавала вопросов и не смотрела так, будто всё понимает.

Рейн присел рядом на корточки, опёрся локтем о колено и посмотрел на почти чистую грядку.

— Слышал, Харн вчера остановил тебя на рынке.

Крис выдернул тонкий корень. Земля сухо осыпалась с него.

— В деревне быстро говорят.

— Что он сказал?

— Ничего, чего я сам о себе не думал.

Рейн повернул голову.

— Значит, всё-таки попал куда целился.

Крис выдернул ещё один корень, хотя от него осталась только сухая верхушка.

— Я поговорю со старшим Галодом, — сказал Рейн.

— Не надо. Ни сегодня, ни потом.

— Я не стану устраивать новую сцену на площади.

— Время ничего не изменит, — упрямо сказал Крис.

Рейн помолчал, сорвал с грядки сухой лист и растёр между пальцами.

— Почему? Боишься, что станет хуже?

— Не хочу, чтобы он решил, будто я побежал жаловаться старшему брату.

— Решит, — спокойно согласился Рейн. — Но дело не в этом.

Крис пожал плечом.

— Он не во всём соврал.

После этого разговор на секунду остановился. Рейн, кажется, хотел сказать что-то обычное: не слушай, он дурак, он просто хотел задеть. Такие слова лежат на языке первыми, потому что их удобно говорить и удобно слушать, если боль не твоя. Но Рейн не сказал. Посмотрел на грядку, на сухую землю между пальцами Криса, на корень, который тот всё ещё держал, хотя давно выдернул.

— Он взял несколько правдивых вещей и сложил из них ложь, — сказал Рейн. — Ты действительно отстаёшь. Это не делает тебя обузой.

— А если ничего не изменится?

— Тогда будем думать, что делать дальше. Но Харн не знает будущего лучше нас.

Крис посмотрел на него. Рейн выдержал взгляд.

— Слабость не обязательно навсегда. У тебя есть отклик и два открытых слоя. Медленно, да. Но поздний рост случается чаще, чем Харну хотелось бы думать.

Крис снова посмотрел на землю.

— У нас в семье тоже есть такой пример, — добавил Рейн.

— Кто?

— Дарн.

Крис не сразу понял.

— Дарн?

— Он сам говорил, что в твоём возрасте шёл медленнее, чем от него ждали.

Сказать такое про Дарна было почти смешно. Сейчас он приближался к пику второго этапа и на несколько слоёв превосходил любого другого в деревне. Трудно было представить, что когда-то его рост тоже считали слишком медленным.

Крис знал только нынешнего Дарна: тяжёлого, молчаливого и всегда готового к опасности. Другой Дарн просто не помещался у него в голове.

Рейн почти улыбнулся уголком рта, затем поднялся и отряхнул колени.

— Ты продолжаешь садиться каждый вечер?

— Каждый.

— Технику самовольно не менял?

— Нет. Делаю так, как показывал Дарн.

— Тогда продолжай. Бросить на самом медленном месте всегда успеешь, когда точно поймёшь, что дальше пути нет.

Он сказал это без злости, даже не как упрёк. Скорее как человек, который кладёт на стол инструмент: хочешь закончить работу — бери. Взрослые часто так говорят, будто дают тебе вещь, а в руки на самом деле ложится вес.

Крис услышал именно вес.

Продолжай.

Фраза легла тяжело, хотя Рейн и не произнёс её как приказ. Харн говорил, что Крис ничего не стоит. Рейн не обещал обратного, только отказывался заранее считать путь законченным. Разница была, и всё же жжение под рёбрами никуда не ушло.

Рейн ушёл к дому. Крис остался у грядки и ещё долго перебирал землю пальцами, хотя делать там уже было нечего.

А если дальше и правда нет пути?

Мысль была знакомой. Крис возвращался к ней всякий раз, когда нить срывалась: может, он держит её неправильно, слишком злится, слишком многого ждёт от следующей попытки. Может, ему просто надо было родиться другим.

Большое светило ушло за стену, и за стеной ещё долго горело красным. Малое висело ниже, спокойное, почти круглое. Крис вытер руки о штаны и встал только когда спина начала ныть от долгого сидения.

Эвен появился ближе к темноте и, конечно, не через ворота. Свистнул от дыры в заборе у переулка — той самой, которую Крис месяца три назад заделывал доской и кривыми гвоздями. Доска держалась, если смотреть сверху. Внизу же всё снова разошлось, как будто забор тоже знал Эвена и заранее сдавался.

Эвен пролез боком. Даже плечом не задел, только пыль с доски стряхнул, будто это был обычный вход для обычных людей.

— Держи, — сказал Эвен и сунул ему свёрток в листьях.

— Что там?

— Лепёшка. Мать пекла и пока не знает, что одной не хватает.

— Украл?

— Спас от неправильного распределения.

Крис взял лепёшку. Она была ещё тёплой, с чем-то солёным внутри. От неё пахло домом Эвена, не их домом, и от этого почему-то стало легче. Чужая еда иногда лучше своей, потому что с ней не надо сразу садиться за общий стол и делать лицо камнем.

Они устроились у стены снаружи, прямо на земле. Камень за спиной ещё держал остатки дня, но быстро остывал. Сидели плечом почти к плечу и ели молча. Эвен ни о чём не спрашивал, и за это Крис был ему благодарен. От молчания некоторых людей хочется уйти. Эвен молчал иначе, будто оставлял рядом место, куда при желании можно положить плохой день.

Когда лепёшка почти закончилась, он сказал:

— Я слышал, что было на площади.

— Похоже, скоро услышат все.

— До вечера всё равно не успеют. В деревне тоже есть предел скорости.

Крис отломил кусок и принялся жевать медленнее, чем требовалось.

— Харн вроде бы говорил о твоём слое, — сказал Эвен. — Но целился в Дарна.

— Я заметил.

— Не совсем. Про слабость он мог сказать кому угодно. А про то, что ты не сын, — только тебе.

Крис не ответил. Это он и сам понял, только от чужих слов мысль стала точнее. Харн не брякнул первое, что пришло в голову. Он выбрал, куда ткнуть. Спокойно, без крика, при людях, чтобы все вроде слышали, но никто не обязан был вмешиваться.

— И всё же вечером ты опять сядешь у стены, — сказал Эвен.

Крис даже повернул голову.

— С чего ты взял?

— Потому что два года делаешь это каждый вечер. Харн за один разговор тебя не переучит.

— Сяду, — признал Крис. — Как всегда.

Крис почти усмехнулся. Почти.

Эвен подобрал с земли маленький камень и покатал между пальцами.

— Я не знаю, сможешь ты в итоге или нет, — сказал он. — Если честно. Но ты два года садишься каждый вечер и делаешь одно и то же, хотя оно не работает. Другой бы уже придумал себе причину не садиться. Живот болит, день тяжёлый, техника плохая, Дарн не так объяснил. Ты не придумал.

— И что это, по-твоему, значит?

— Либо ты глупый, либо упрямый. Иногда разницу можно увидеть только после результата.

— Удобно. Значит, я просто глупый.

— Может.

Эвен кивнул так серьёзно, что Крис всё-таки фыркнул.

— Зато очень настойчиво, — добавил Эвен. — Это тоже редкость.

Они посидели ещё немного. Малое светило ушло, камень за спиной быстро остыл. Эвен поднялся первым, отряхнул штаны и посмотрел на дыру в заборе.

— Тебе её опять чинить придётся.

— Из-за тебя.

— Из-за плохих гвоздей.

Он пролез обратно в переулок, кивнул и исчез.

Крис ещё постоял у забора. В доме горел огонь, тянуло варевом, кто-то двигал лавку, Рейн говорил что-то ровным голосом. Там был обычный вечер, нормальный, тёплый, и войти значило снова стать его частью.

А сил на это почему-то не было. Он всё-таки вошёл позже, когда стоять снаружи стало совсем глупо.

Когда в доме стало тише, Крис вышел к своей стене за домом и сел у знакомой трещины.

Средоточие нашлось не сразу. Мешали чужие голоса. Харн — ровный, почти ласковый. Рейн — спокойный и тяжёлый. Эвен — будто шутит, а всё равно попадает. Крис сидел, пока воспоминания понемногу не осели, как мутная пыль в воде.

Только тогда он потянул нить вверх.

Ци дошла до стыка и встала. Обычно здесь всё становилось одинаковым: удержать, перетерпеть, потерять. Он уже знал этот порядок так хорошо, что иногда срыв начинался ещё до срыва, в голове. Сегодня Крис попробовал не бежать впереди собственного страха.

Он держал нить. Не сильнее, чем вчера. Может, даже слабее. Просто без той злой хватки, от которой всё внутри сразу каменело. Где-то после седьмого удара сердца Ци начала тончать, и тело привычно подготовилось к срыву: плечи напряглись, дыхание стало частым и прерывистым, внимание вцепилось в линию Ци.

Нить не пошла дальше. Даже на миллиметр не продвинулась вперёд. Но на восьмом ударе сердца она не сорвалась сразу, а легла ровнее, будто в ней развязался маленький, никому не видный узел. На девятом всё-таки дрогнула, на десятом ушла в сторону, растворяясь в теле.

Ничего не открылось.

Крис сидел с закрытыми глазами. Победой это не было, конечно. До победы было далеко, смешно даже думать. Но и привычной пустоты после срыва не было.

Что-то внутри стало жёстче. Не уверенность. Скорее упрямство, такое, которое не просит разрешения.

Он лёг намного позже обычного. До глубокой ночи повторял одно и то же: средоточие, нить, стык. Перед сном снова подумал, что, если однажды получится, он не скажет сразу.

Ни Рейну.

Ни Дарну.

Ни Харну тем более.

Пусть увидят сами.

Если одного прорыва окажется мало и, чтобы показать свою силу, придётся принести что-то из руин, значит, он принесёт.