Малое солнце поднималось над стеной, и мир ещё не успел решить, какого он цвета.

Крис стоял в борозде, опирался на черенок мотыги и смотрел, как оно выходит. Не потому что любовался — просто спина начала тянуть, и надо было хоть на минуту выпрямиться. На поле он вышел ещё затемно, после очередной попытки нащупать нить в средоточии. Ничего не получилось, лежать дальше без сна и без толку стало невыносимо, и он просто встал. Не зажигая светильника, нашарил башмаки, вышел во двор, потом на улицу.

В темноте Карш-Закат был не столько виден, сколько узнавался. Стены по обе стороны, узкий проход между ними, пыль под ногами, знакомые повороты. Он шёл почти не глядя — тело само помнило дорогу к воротам.

За воротами его встретил холод. Уже там он спохватился, что забыл плащ, но возвращаться было поздно и как-то глупо.

Ничего. Разойдётся, согреется.

Разошлось. Через первый час работы стало даже жарко. В темноте, почти на ощупь, он рыхлил корку между рядами молодого проса и тянул сорняк аккуратно, у самого корня, чтобы не оборвать верхушку. Оборвёшь — через неделю снова то же самое. Руки это знали без участия головы, и голова оставалась свободной, а это не всегда хорошо. Пока не думаешь, работа идёт сама. Как только начинаешь думать — сразу замечаешь, что устал.

Малое солнце стояло над стеной красное, почти кровавое. Пока в небе было только оно, утро не казалось утром. Небо оставалось густым, почти фиолетовым, стена деревни чернела сплошной тенью, а поле лежало в красноватом полумраке, как чужое. Даже инструмент в руке казался не деревом и железом, а куском застывшей крови. Крис переложил мотыгу в левую руку и потёр правую ладонь о штанину. Правая иногда теплела — не от работы, от чего-то другого. Там, поперёк кожи, лежала тонкая полоска шрама, след давнего пореза.

Он снова опустился к земле и продолжил.

Примерно через час поднялось второе, большое солнце, и всё встало на свои места. Тени стали тенями, поле — полем, стены вернули себе серый цвет камня. Красное никуда не делось, просто отступило, побледнело. Вдвоём они светили иначе, чем по отдельности: резко, без мягкости. Если по небу шло облако, на нём было видно всё — каждый излом, каждую трещину света.

Барт пришёл, когда оба солнца уже стояли в полную силу и вся романтика раннего утра давно испарилась.

— Опять раньше всех, — сказал он без удивления. Скинул мешок у межи, огляделся, присел рядом с Крисом. — Я-то думал: сегодня встану первый, принесу что-нибудь пожевать, поработаю в тишине. А тут ты уже чуть ли не треть поля перекопал.

— Треть — это много сказано, — ответил Крис.

— Тогда большую четверть. Не порть мне красивую историю. — Барт полез в мешок и вытащил завёрнутую в тряпицу лепёшку. — Будешь? Я не всю дорогу её нёс, чтобы есть одному.

Крис взял. Они жевали молча — Барт, правда, недолго, потому что молчать Барту было трудно.

— Говорят, из Пустоши вчера группа вернулась. Галодовские. Принесли что-то — никто не видел что, но говорят, серьёзное. Вроде третий класс.

— И кто на этот раз всё видел?

— Мальчишки с рынка. Ну, ты же знаешь этих мальчишек. Они всегда знают что-то такое, чего никто не знает.

— То есть не знают.

— Может, и не знают, зато рассказывают уверенно. — Барт не обиделся. Он вообще редко обижался всерьёз. — Но разговор у Гильдии был. Я рядом стоял, никому не мешал и совершенно случайно всё услышал.

Крис ничего не ответил. Он тянул сорняк у корня, стараясь вытащить жилку целиком, не оборвать сверху. Работа простая, привычная. Именно такая сейчас и нужна.

— Рейн ведь тоже ходил на прошлой неделе? Со старшими? — продолжал Барт.

— Да.

— Он не говорил, что принесли?

— Ничего особенного. Пустая вылазка, сказал.

— А в прошлый раз? Тогда хоть не впустую сходили?

Крис поднял взгляд. У Барта было то самое выражение, которое появлялось, когда он хотел спросить прямо, но шёл к этому кругами.

— Ты про что-то конкретное?

— Да ничего конкретного. — Барт отвёл взгляд к своему ряду. — Просто хочется понять, ради чего люди туда снова лезут, если половина вылазок пустая.

Это была неправда. Барт всегда, рано или поздно, сворачивал к руинам. Не потому что сам туда хотел, а потому что это была единственная тема, про которую Крис говорил хуже всего. А молчание почти всегда интереснее слов. Крис это понимал. Сам Барт, скорее всего, нет.

— Месяц назад хорошо принесли, — сказал Крис. — Рейн подробностей не рассказывал.

— А-а. — Барт сразу успокоился и перешёл к другому. — Слушай, на рынке новый торговец встал, тот с юга. Продаёт что-то из перьев, амулеты всякие. Мать говорит, жульё. Но перья красивые.

Крис кивнул. Барт продолжал говорить, и это было хорошо. С ним можно было работать и почти не слушать, только время от времени кивать. Разговор Барта был как шум поля: в нём не было ничего важного, но без него стало бы неестественно тихо.

К полудню они перешли на второй ряд. Солнца добрались до верхней точки: большое стояло прямо над головой, малое чуть в стороне, и оба жгли без пощады. Крис работал медленнее, чем утром. Так было всегда: первые часы проходили легко, потом тело накапливало усталость, и каждое движение становилось тяжелее.

У других на поле Ци помогала, пусть и не сильно. Даже первого слоя хватало, чтобы дольше держать ритм и позже почувствовать усталость. Ким работал в трёх рядах правее, и мотыга у него двигалась ровно, без заметного усилия. Он, как и Барт, был на третьем слое. В тринадцать лет такой результат считался обычным, четвёртый — хорошим. Добравшихся до пятого уже брали в настоящие вылазки, а не только водили по ближним развалинам.

У Криса были открыты только средоточие и грудная жила — два слоя первого этапа, который называли Кольцом. Небольшого запаса в средоточии хватало, чтобы провести Ци через грудь, но у стыка поток быстро слабел, а тело получало от него слишком мало. Крис перебирал объяснения: неверная техника, слабые жилы, сбитое дыхание, неудачное место для медитации. Ни одно не меняло главного: больше года он не мог дойти даже до обычного для своего возраста третьего слоя.

В какой-то момент он выпрямился, давая спине передохнуть, и посмотрел на стены деревни.

Карш-Закат с поля выглядел просто: невысокая серая стена из грубого камня, кое-где над ней торчали деревянные надстройки. Строили без красоты, лишь бы держалось и обходилось недорого. Обычно Крис стен почти не замечал. Сейчас же он разглядел за ними три столба дыма: над кузней у северного угла, над печами хлебника возле рынка и ещё один, редкий, незнакомый. Рынок открывался по нечётным дням. Сегодня был чётный, и площадь наверняка пустовала. В дальнем конце деревни стоял приёмный пункт Гильдии, небольшое здание с жёлто-серым полосатым флагом. Снаружи Крис знал его наизусть, а внутри побывал лишь однажды, вместе с Рейном. Больше всего ему запомнился запах дерева и металла.

Дальше, за деревней, открывался горизонт. Если смотреть в сторону западных ворот сквозь дрожащий над камнем воздух, на самом краю виднелась тёмная полоса. Не гора и не лес — руины. Поля кормили Карш-Закат, а оттуда приносили металл, Ци-камни и старые вещи, которых деревня сама изготовить не могла. До ближних развалин было около четверти часа, и там давно выскребли всё ценное. Дарн несколько раз водил туда младших просто посмотреть. Дальше начиналась Костяная Пустошь. Крис там не бывал. Да и вообще мало кто ходил туда по своей воле.

Он отвернулся и снова взялся за инструмент.

Работу закончили перед вечером. Барт попрощался у ворот, он жил на другом конце деревни, у матери, — и пошёл своей дорогой. Крис вошёл один.

Дом Дарна стоял в центральной части Карш-Заката: не у самых богатых улиц, но и не у бедных. Каменный первый этаж, деревянный второй, двор за невысокой оградой. Обычный дом. Ворота были открыты — Мира ещё не вернулась. Крис прошёл через двор, умылся у бочки с водой, стянул башмаки у порога.

Внутри пахло варевом. Что-то на крупе — запах знакомый, почти всегда один и тот же, только травы менялись. Сая сидела в углу с тряпичной вещью в руках и возилась молча. Кеша не было — ещё не пришёл.

Крис сел на лавку у окна и закрыл глаза. Не медитировал, просто дал телу передохнуть. Ладони зудели: кожа давно огрубела, но свежие мозоли всё равно тянуло. Поперёк правой лежал тонкий шрам. Иногда тепло поднималось именно из него, и сегодняшний вечер не стал исключением.

Он подумал: может, сегодня вечером нить пойдёт лучше.

Он почти всегда так думал. Иногда это даже оказывалось правдой.

Сая отложила тряпичную куклу и некоторое время разглядывала его.

— Ты опять спал меньше меня? — спросила она.

— С чего ты взяла?

— У тебя лицо такое, будто ты всю ночь сердился.

— Не всю, — сказал Крис и снова закрыл глаза.

Сая приняла это за ответ и вернулась к кукле.

Снаружи хлопнула калитка — вернулась Мира.

Крис поднялся с лавки и вышел через двор к задней стене, туда, где была трещина.

Это место он выбрал больше года назад, когда окончательно понял, что медитировать в доме у него не получится. Там всегда что-то происходило: голоса, шаги, скрип половиц, Сая, которая могла в любой момент сунуть голову за занавеску без предупреждения. За домом было иначе. Никому не нужный переулок, тишина, старая каменная стена с вертикальной трещиной посередине. Трещина шла снизу вверх неровно, с зазубринами, как будто кто-то начал ломать стену и бросил на полпути. Крис садился у её основания, прислонялся спиной к камню, клал руки на колени и замирал. Камень был холодным даже летом — в тени держал холод, как погреб.

Поле не уходило из тела сразу. Оно оставалось в руках, в плечах, в тупой тяжести, которая к вечеру набиралась от работы и никуда не торопилась. Крис давно перестал с ней бороться. Он просто дышал, как однажды показал Дарн: вдох на четыре счёта, короткая задержка, медленный выдох. Постепенно сердце успокаивалось, а напряжение отпускало плечи.

Потом — средоточие. В самом начале учёбы Крис нашёл его не сразу: место казалось выдумкой, кем-то придуманной для людей, у которых и без того всё получается. Он злился, а злость только мешала. Потом всё-таки научился. Точка чуть ниже пупка, не на поверхности, а глубоко — туда не добраться руками, только вниманием. Там жила Ци: тонкая, тихая, чуть теплее, чем всё вокруг, как угли под золой, которые уже не горят, но ещё помнят огонь. Он нащупал нить и осторожно потянул.

Ци тронулась по грудной жиле — медленно, без спешки. Начало почти всегда обнадёживало. Казалось: вот сейчас, вот пойдёт. Она дошла до стыка с горловой жилой и, как обычно, остановилась. Не наткнулась на стену — хуже. Просто пришла в место, где движение переставало быть движением.

Крис удержал нить ещё несколько ударов сердца.

Потом она соскользнула.

Он не открыл глаза сразу. Сидел у стены, чувствовал холод камня спиной и пустоту там, где ещё секунду назад был тонкий живой поток. Всё как всегда. Но в этот раз, уже почти отпуская нить обратно в средоточие, он вдруг поймал странное ощущение: будто на самом краю стыка что-то не подалось, нет — едва заметно дрогнуло.

Может, показалось. А может, и нет.

Этого было слишком мало, чтобы назвать это сдвигом. Но недостаточно мало, чтобы сразу забыть.

Крис медленно выдохнул и открыл глаза.

Над крышей темнело небо. Из дома доносился глухой стук посуды, чьи-то шаги, потом голос Миры. Карш-Закат входил в вечер без всякой торжественности: день просто заканчивался.

Крис поднялся.

Завтра он снова выйдет на поле раньше всех.

И вечером снова сядет у этой стены.

Но теперь вместе с обычной неудачей у него оставалось ещё кое-что.

Короткий, почти невесомый момент, в котором ему показалось, что стык следующей жилы чуть поддался. Этого было мало, но это уже больше всего того, что он ощущал за последний год.

Может быть, завтра получится удержать это движение дольше.