Вика включила обогрев стекол – и запотевшее ветровое немедленно прояснилось. Домой? Предыдущий заказ она сегодня утром отправила, а следующий – ерундовый: этикетка для винной бутылки, что-то кубанское… Нарисуем казачку – костюм в Интернете посмотреть, а шрифт… может, «устав»? Ладно, это в любом случае завтра… Значит, через четверть часа она будет хрестоматийно стоять у своего усеянного каплями окна, с высоты последнего семнадцатого этажа (на двести тысяч дешевле оказался – не кот начхал) тоскливо наблюдать недалекую, в час пик небыструю рубиново-золотую реку Московского проспекта сквозь сероватое густеющее марево. И – да, все-таки ждать звонка на неизвестный Виктору новый номер телефона! Легко или нет, а вычислил бы: в наше время стоит только захотеть по-настоящему! Милая моя, угомонись со своими мечтами: да если он хоть имя твое еще помнит, так потому только, что у вас они одинаковые… почти…

Именно в эту минуту проснулся и призывно залился новенький смартфон – опять у Вики, как и весь последний месяц, при звуке этой нейтрально-светлой мелодии на миг прострелило сердце: вдруг?!! Сколько длинных и вполне оформленных мыслей может проскочить в голове за те короткие секунды, что вылавливаешь аппарат из сумки и отбрасываешь крышечку! На этот раз Вика успела дать себе страшную клятву, что сегодня же установит на его номер отдельную, какую-нибудь громовую музыку, типа Баха – та-та-та-там, та-та-та-там – чтоб уж точно не ошибиться, и при остальных вызовах не вздергиваться так панически, рискуя каждый раз схлопотать сердечный приступ. Открыла – экран сиял морковного цвета веснушками и очаровательной редкозубой улыбкой: племянник Павлушенька, одиннадцати лет отроду. Конечно не забыла, миленький, он у меня и сейчас на заднем сиденье лежит… Когда, когда… да сегодня и завезу… скоро… поки-чмоки… Этот старый планшет у нее уж сколько пылился без дела – а ребенку все радость, от матери и такого не допросится.

Конечная точка маршрута нарисовалась сама собой: отчий дом, принципиально покинутый, наконец, два года назад вопреки едким упрекам и мрачным предсказаниям матери и надутому неодобрению младшей сестры. За год до этого Вике свалился, как метеорит в огород, небывалый заказ – единоличный дизайн-проект и авторский надзор оформления респектабельного двухэтажного ресторана, и работа пошла настолько гладко и безконфликтно, что вскоре не осталось и тени сомнений: это – один из редких даров Небес, неких долговременных беспроцентных ссуд, положенных время от времени каждому человеку, и уж только от него зависит грамотное вложение сего оборотного капитала – и размер прибыли. Тут главное – слушать только себя и не поддаваться на провокации ложного человеколюбия и болезненного чувства долга. «Ах, как удачно! – возрадовалась мама. – Теперь мы на нашем участочке быстренько построим жилую времяночку и выкопаем колодчик, грядочки с клубничкой разобьем, петрушечку с морковочкой посадим, парничок с огурчиками-помидорчиками устроим, – и будет наш Павлуша летом витаминчики кушать и в речке купаться, а на зиму мы закруточек понаделаем…». И сердце Вики умилительно качнулось было в сторону доброделания – хорошо хоть не успела дать положительное обещание – тогда уж точно ей слаженно вывернули бы руки. Но засветилась в мечтах, как бы уже и собственных, солнечная полянка с домиком-пряником, пригрезились сладкие чудо-ягоды под крупными рельефными листьями – и стукнуло в голову: стоп! А кто будет руководить постройкой, убиваться над грядками, трудиться над заготовками – и до кучи три месяца в году, то стуча зубами от обидного летнего холода, то погибая от долгожданной жары, приглядывать, чтоб обаятельный сорванец Павлушенька не утонул в упомянутой речке? Да кто, кроме нее, которая «все равно целыми днями ничего не делает», а «дурацкие картинки можно и на даче рисовать»?! Это мать с сестрой – «ломовые лошади, от работы не продохнуть», а сестра вообще «ребенка одна, без мужа, тянет, да еще в такое время»… Она им обязана. Как дочь, как сестра, как тетя, как человек, как христианка. Конкретно сейчас – купить себе ради них веселенький дощатый гроб на шести сотках… Но ведь Господь не учил любить ближних больше самого себя, Он заповедал любить их – в той же мере… Она внесла весь свой гонорар целиком в качестве первого взноса за миниатюрную квартирку под крышей хрупкой дешевой многоэтажки: студию с прихожей и даже кладовкой, куда вполне влезал полуторный диван.

Просто чтобы иметь свою территорию за дверью, в которую никто не войдет без стука, как долгие годы спокойно входили днем и ночью в ее проходную, семи ветрам открытую комнату в отчем доме. Чтобы наклеить такие обои, как нравятся ей, дизайнерски-вульгарные, – а не те, которые прилично показать нормальным людям. Чтобы все весьма спартанское хозяйство пригнано было под ее беспечную, а не чужую строгую руку. Чтобы ложиться спать и вставать, когда нужно и удобно ей, а не вздрагивать и воровато тушить голубой ночник, заслышав в коридоре материнские шаги, во избежание суровой проповеди о вреде и аморальности ночного чтения, и не просыпаться оттого, что любимый племянник со звонким смехом бросается в шесть утра тебе на сонный живот. Чтобы спокойно приглашать хороших знакомых обоего пола для интересных бесед за бокалом «Кьянти» – и не сжиматься от острого чувства вины, когда с непроницаемо мраморным лицом сестра под надуманным предлогом проходит сквозь комнату, как одинокая каравелла по вражеской гавани, и оскорбленно цедит на ходу: «Нас ты за свой стол, разумеется, не приглашаешь…». И чтобы, может быть, в один благословенный вечер устроить там ужин для двоих: себя самой – и того единственного мужчины, которой совсем уж близко в ее жизни, почти на подходе, – это ясно хотя бы из-за того, что не так уж много ему времени остается, чтобы успеть дойти.

– У тебя еще за машину кредит не выплачен! – схватилась за сердце мать. – Отнимут!

– Под полтинник бабе подкатывает, а все никак не перебесится… – презрительно кинула в сторону сестра, узнав, на что истрачены деньги.

Мать боялась, что лишится бесплатного и безотказного семейного водителя с личным транспортом, а сестра – что Вика на свободе выйдет замуж… Странно было даже вспомнить теперь о том, что эта старообразная худая женщина с крашеным хвостиком секущихся волос, тонкой и частой паутинкой морщинок, крикливая, как весенняя городская утица, с глазами постоянно «на мокром месте» – была когда-то резвой хохотушкой, активисткой кружка юного журналиста, уже в старших классах активно публиковавшейся в молодежной периодике и подававшей по этому поводу серьезные надежды… «Ты посмотри на них, на этих журналистов! – хором сказали ей мама и живой еще папа после выпускного вечера. – Это же не люди, а каторжане! Вечные командировки, вся жизнь на колесах, друг другу – враги… Была бы парнем – еще бы подумали, но девочка… Среда сомнительная, семейная жизнь под вопросом, а ведь для женщины главное – дети… И, наконец, посмотри на упрямую Вику с ее дизайнерством, будущую безработную…». Сестра послушно закончила на все четверки престижный финансово-экономический, успела даже научный коммунизм на госах сдать, вскочив в последний вагон уходящего социализма… Так же быстро разобрались и с ее несостоявшимся мужем, начав с проверенного: «Ты посмотри на него…» и закончив самоуверенным: «Сами прекрасно вырастим, выучим и женим!». Гипотетическую карьеру экономиста ей подточили частые и длительные детские болезни, а повторная, самая скромная попытка сестры задуматься об устройстве личной жизни немедленно пресеклась на корню неоспоримым постулатом овдовевшей матери: «Ну, какой он твоему сыну отец!». Больше сестра не рыпалась. Окна ее рабочего кабинета вот уже лет восемь можно было прекрасно видеть из окон их квартиры: она трудилась главным бухгалтером родного ЖЭКа в здании напротив и на протяжении рабочего дня свободно летала домой и обратно, контролируя учебу и досуг всегда находящегося в поле зрения сына. В освещенных домашних окнах с раздвинутыми шторами все его перемещения были известны матери так же хорошо, как золотой рыбки в аквариуме, и мальчишка мог скрыться от всевидящего ока разве что в туалете.

– Я бы попросила советоваться со мной, прежде чем дарить моему ребенку дорогие вещи, – и сегодня холодно отчеканила Ляля, когда отпрыск ее, высоко подскакивая от избытка чувств, рыжим котенком ускакал в обнимку с теткиным подарком к себе в комнату – бывшую Викину, чин по чину на него переписанную, за что только и было прощено ей самовольное отселение.

– Да уж, действительно, дочка, – поддержала бабушка, – Ляленька – мать и лучше знает, когда можно бы и поощрить мальчика. Сейчас, как из лагеря приехал, – совсем от рук отбился. Поэтому следовало планшет твой пока припрятать и подарить в сентябре – ну, скажем, после первой пятерки.

Их мама была заслуженным учителем России, в свои семьдесят пять лет преподавала боготворимую географию запоем, как хронический алкоголик, и всегда заверяла дочерей, что из школы ее вынесут только вперед ногами – и такая возможность вовсе не исключалась, так как именно там она перенесла на ногах уже два ничуть не согнувших ее инфаркта. Спорить с ней на воспитательные темы было бесполезно, тем более Вике, немножечко презренной не-матери. Теперь, регулярно бывая в отчем доме, она намеренно обходила в беседах острые углы – впрочем, на обнаженный нерв нигде было не заказано нарваться – и ни о чем не спорила: почти осязаемое ощущение твердого тыла в виде маленького, но собственного гнезда позволяло не ломать копья в… да, уже в чужом. Но нужно было о чем-то говорить за неизбежным чаем – и Вике вдруг пришло в голову посмотреть с мамой старые школьные альбомы, где с фотографий минувшего века уверенно смотрели в век грядущий светло-серые лица их с сестрой ровесников, – и вот как минимум с четвертью из них случайно на улице уже никогда не столкнешься… Мама узнает всех безошибочно: вот Люда, у нее трое детей, все прошли через мамины руки; вот Володя – тот по политической части преуспел; ну, Ося, ясное дело, в Израиле, – зубной техник; Женечка-медалистка – доктор-кардиолог, муж у нее военный; а вот эти две – закадычные Викины подружки: Валя закончила иняз и работает при ООН переводчиком, живет в Европе, свой дом, деток – двое; Нина – та преподает в университете, кандидат исторических, сына вырастила…

– Да, состоялись твои подруги, что тут скажешь… – мама демонстративно вздыхает и шумно захлопывает альбом, ее брови скорбно изломлены. – Самой-то не обидно? Мне было бы обидно… Если б и подруги, и сестра…

Она не договаривает. И не спрашивает, как раньше: «На работу устраиваться не собираешься?». И так все ясно: ее неудачная старшая дочь расплатилась за ослушание родителей полным жизненным крахом. Что это за занятие для взрослой женщины – стряпать дома на компьютере какие-то этикетки-обложки-альбомы?! Другое дело – если б дизайнер в солидной фирме, – хоть какие перспективы… Четыре персональные выставки? Когда это было, да и кто их заметил, – два человека-то всего и видели, старушки, небось, какие-нибудь, которые случайно зашли, – Вика же, в конце концов, не Пикассо! Ни семьи, ни детей – пустоцвет… Слава Богу, хоть Ляленька – мать и на уважаемой службе…

Вика тоже грустно смотрит на маму: неужели та всерьез считает, что ее «младшенькая», которую в общих с мамой невыразительных одежках часто принимают за не Викину, а мамину младшую сестру, – потухшая, истеричная, болезненная особа, не ведающая и не дающая ласки, ежедневно с проклятиями несущая свою отупевшую от недосыпания костлявую тушку на ненавистную работу, эта женщина только по названию, – достойно состоялась в жизни? Да, считает, и цепляется за эту уверенность.

Добравшись до машины уже в темноте, Вика чувствовала такую опустошенность, что, казалось, не наскрести сил повернуть ключ и проехать три улицы до дома: каждое посещение семьи словно выпивало из нее некую важную жизненную силу, которую приходилось потом долго восполнять – созвучными стихами, любимыми художественными альбомами, странными и умными фильмами. Она снова выудила из сумки смартфон, чтобы перебить неприятную душевную оскомину от чая в кругу самых близких хотя бы просмотром поступивших за это время сообщений, – но и их не оказалось для нее в глобальной паучьей сети. Мутно поднялось изнутри еще одно тяжелое впечатление сегодняшнего неудачного дня, и пальцы быстро набили адрес сайта, прозвучавший недавно позади нее за веселым столом. Вика уже точно помнила только один ник – godiva77 – и он тотчас же выскочил перед ней в топовой десятке и здесь неминуемого рейтинга. На аватарке красовался черный пудель, наверняка, питомец той стильной, похожей на яркую стрекозу дамы со стрижкой из салона-люкс. Не долго думая, она вошла в ее блог и сразу инстинктивно перескочила на самый первый пост под соответствующим названием «Позвольте представиться». Полтора года назад леди Годива пришла на сайт так.

godiva 77:

Здравствуйте, уважаемые форумчане! Я давно уже читаю вас и со многими даже мысленно породнилась, но из какого-то суеверия не хотела вступать в ваши дружные ряды. Думала – вот напишу, и случится рецидив. Получилось все наоборот: рецидив произошел – и вот я пишу. История моя повторит некоторые ваши: 8 лет назад, когда мне был 31 год, – РМЖ T 1 N 0 M 05. Левосторонняя мастэктомия6 (хотели только резекцию, но я сама настояла, чтобы целиком убрали, – все равно оставили бы только огрызок, а тут с запасом оттяпают, думалось мне…), прохимичили красненькой7, тамоксифен в зубы на пять лет – и гуляй по холодку, считай, что отделалась легким испугом: при твоих исходных – 98% пятилетней выживаемости. Муж, с которым прожили 10 лет, сбежал, даже не успев увидеть, как выпали мои волосы, – но после всех, как теперь, увы, понимаю, смешных (тогда казавшихся фатальными) мучений я это восприняла чем-то вроде комариного укуса: думала, волосы отращу, новую сисю пришью – и опять невеста хоть куда. Все кругом, как заведенные, твердили про пятилетние почти гарантии, но никто не говорил, что дальше идет порог – десятилетний, и выживших там – только две трети… Пять лет пролетели, как пять дней, но я еще раньше расслабилась, только и слыша со всех сторон: победитель рака! победитель рака! На седьмом году ежегодные проверки бросила: ну, сколько можно в инвалидах себя числить! Имплантат прижился идеально, говорили, что новая грудь – краше прежней, волосы вообще кудрявые с тех пор росли, любовников меняла себе на радость. Низ, правда, полгода побаливал – так думала, от активного секса… А на прошлый свой день рождения – вдруг за столом закашлялась… Постучал меня друг по спине, водки дал… Но кашель проходить и не думал, через неделю прибавилась одышка… Сказали – пневмония, отправили на рентген… Дальше, думаю, вы и сами догадались. Из легких откачали три литра жидкости, на МРТ – mts8 в костях таза, легких – и в печени уже два очага… 6 курсов химии сделали – так все зеркала дома завесить пришлось, будто при покойнике, потому что как гляну туда, – фонтаном рвет… Друга, конечно, и след простыл – я даже и не заметила. Так-то вот. Никакой я, оказывается, не победитель. Примите меня, пожалуйста, в вашу семью! Я теперь, пока дышу, уже никуда от вас не денусь, честное слово.