В женской послеоперационной палате стояла удручающая тишина, нарушаемая только шлепаньем половой тряпки, да позвякиванием жестяного ведра: баба Надя умело вытирала пол.

Четверо оперированных терпеливо ожидали конца процедуры: учительница русского языка Анна Игоревна, которую разрезали, ахнули и просто зашили, но о последнем она не знала, считая, что перенесла успешную операцию; одиннадцатиклассница Тоня, неделю назад расставшаяся с аппендиксом и ожидавшая завтра выписки; тридцатилетняя Лена Первая после внематочной и ее ровесница Лена Вторая, которой удалили ущемленную грыжу – она надорвалась, когда самостоятельно разгружала уголь для своего котла.

Тоня чувствовала себя уже совсем здоровой, и ей тяжко приходилось среди хмурых, углубленных в себя старших женщин. Чтобы развлечься, она решилась завести разговор:

– А что, баб Надь, сестра говорит, в травму тяжелых привезли, на вертолете?

– И-и! – охотно отозвалась санитарка. – Еще каких тяжелых! У мужика – грудная клетка и ключица, почитай всмятку – ан нет, дышит, живучий, видать. А у бабы – сложные переломы обеих ног. Сейчас на вытяжке лежит. Тоже удовольствие… И еще одна с ними – родильница с девочкой. Баба-то что, а вот дите не уродилось: вместо стопочки-то – прям ласта, что твой тюлень… Правда, мамаша-то пьющая, сразу видно. Хорошо, хоть не крокодила родила…

– Ужас какой! А почему – на вертолете?

– Да уж на вертолете. Васька, внучок мой, и доставил. И еще – актрису, с гастролей ехала, но у той все благополучно, руку вот только ей перевязали, ушла уже…

Тоня аж подпрыгнула на своей писклявой койке:

– Актрису?! Известную?! Ой, а как это она с ними, а? Ой, баб Надь, расскажите!

– Ну, про «известную» – не знаю. Из Москвы, вроде, а может, из Питера. Фамилию не сказала, зовут Лёрой. Валерия, значит.

– Молодая, красивая?

– Молодая-то – молодая, для меня, значит. Ну а для тебя, Тонька, старуха она. Тридцатник-то уж наверняка стукнуло. А красивая или нет – не разобрала я: она в приемном так белугой выла, что рожа вся распухла и красная стала, как свекла. Какая уж там красота – расстройство одно.

– Ой, баб Надь, а чего она ревела-то? Рука у ней болела сильно, что ли?

– Да какая там рука, она про нее и думать забыла. Пережила много – вот и выла опосля. Раньше-то некогда было.

Тоня уже сидела на своей койке и ерзала от любопытства:

– Пережила – что? Чего вы всё не договариваете, а? Ну расскажите подробней, всем интересно!

Насчет последнего она погорячилась: больше никто в палате приключениями актрисы не интересовался. Анна Игоревна, закрывшись локтем, досадливо пережидала посторонний шум, а Лены, свесившись друг к другу через проход, шепотом обсуждали что-то свое. Но баба Надя тоже хотела отдохнуть, да и рассказать была не прочь: уж очень чудной рассказ выходил, если Васька перед полетом грамм двести не принял, конечно. Да если и принял, то сын раньше, помнится, тоже такое рассказывал – во сне не приснится… Она отжала тряпку и, утерши лоб белым рукавом, расположилась на стуле:

– Ну, рассказ-то мой не вчера начинается, а давно, в сорок первом году, когда немец здесь стоял…

– Так, теперь надолго… – страдальчески пробормотала себе под нос Анна Игоревна.

Зато Лены перестали шушукаться и откинулись на подушки, довольные неожиданным развлечением. Тоня, раскрыв рот, впилась в бабу Надю глазами, всем своим видом торопя ее…

– Ну, девчонкой я тогда была совсем, двенадцатый годок шел. И не здесь жила, а в деревне там, за лесом, далеко отсюдова. В лесу партизаны были, немцы смерть как их боялись. А к партизанам самолетик летал, маленький такой. Может, возил им чего – не знаю, И однажды подбили немцы самолет! Так и вспыхнул, в лес свалился, и там громыхнуло так – бум! – взорвался, значит. А летчик на парашюте спрыгнул. Купол белый я сама в отсветах пламени видела – и тоже в лес. Помню, подумала я: ну, всё, пропал парень. Потому как немцы сразу взвод с собаками за ним выслали. А куда он там в лесу уйдет ночью? Враз догонят. Жаль мне его стало – да что поделаешь. Потом смотрю – немцы возвращаются, а летчика нет – не поймали. Парашют нашли, а он исчез. Только успели мы с сестрами порадоваться, как вдруг Колька бежит. Был у нас такой Колька-тракторист, сволочь, прости Господи, и от армии отбрехался как-то. Бежит – и прям к ихнему переводчику. Я, говорит, знаю-де, где летчика искать: как пить дать, он у Марфы-лесничихи. А Марфу ту знала я. На кордоне жила она с дитями, как Иван ейный на фронт ушел. Могла, конечно, Марфа летчика к себе забрать, чтоб к партизанам потом отправить. Хорошая баба была: дородная такая, коса – с оглоблю. Колька на ней жениться хотел, сватался, да отшила она его, за Ивана пошла. Вот и точил на нее зуб за это Колька. Сквитаться решил…

– Слушайте, баба Надя! – раздраженно прервала Анна Игоревна. – Вас, кажется, про актрису спрашивали. А вы в воспоминания о войне ударились. Покороче нельзя как-нибудь? А то ведь вы тут роман целый развернули – прямо писатель!

– Да чего ты, Игоревна! Лежишь себе – и лежи! Не тихий час! Не затыкай людям рот-то! – наперебой зашикали Лены.

– Ой, дальше, дальше, баба Надя! – подхватила разрумянившаяся Тоня.

– Ну, что дальше… Известно, что… Повел их Колька к Марфе.

– Вот ведь гад! Предатель какой! – не удержалась Лена Первая. – Бедная Марфа, представляю, что с ней сделали!

– А вот то-то и оно, что не сделали! – торжествующе провозгласила баба Надя. – Пришли на поляну, где дом-то ее стоял – а дома-то и нету! Трава одна растет – и ничего!

– Ну, это уже, положим, сказки, – опять подала голос учительница. – Поляну перепутал ваш Колька – вот и все.

– Да какое там перепутал! Какое – перепутал! – замахала руками баба Надя. – Да он этот лес с детства знал! И все мы знали! А Колька еще и охотник был! Не мог он перепутать, все отлично знали, где лесник живет!

– Тогда я не понимаю, куда дом делся.

– А кто ж понимал! Никто не понял, и Колька первый. Дорого же он за это расплатился: его утром на виселице вздернули. Как визжал, бедный, когда волокли! «Та поляна, – кричит, – та!! И сосну знакомую, и овражек – все видел! Не знаю, куда дом проклятый сгинул, не знаю!! Не виноват я ни в чем!». Но его, конечно, не послушали… А Марфа и вправду пропала. И детки ее, и летчик – все пропали! Так больше никто и не слыхал…

– Ну, к партизанам ушли… – предположила Лена Вторая.

– Может, и ушли… А может, и не ушли… Может, там же, где и дом, остались.

– И все-таки я совершенно не понимаю – причем здесь сегодняшняя актриса и эти пострадавшие, – упорствовала Анна Игоревна. – Сказка ваша красивая, конечно, легенда скорее, но к нашим дням она, определенно, никак не относится.

– Так она ж не закончилась еще! – возмутилась баба Надя. – Это, Игоревна, считай, только присказка была.

– Угу. Представляю себе, – скептически процедила та.

– Так вот, – продолжала увлекшаяся санитарка. – Вроде, на том все и кончилось. Поговорили по деревням – да и забыли. Своего горя хватало. А как годы после войны прошли – так случаи разные происходить стали… Я-то почему о них знаю: сын мой средний, Сашка, на вертолетчика выучился, при пожарной тут в районе работал. Сами знаете: то лес горит, то турист пропадет… То спасают кого, то ищут. И вот что бывало. Сашка-то мне, матери, под секретом рассказывал, потому как в те времена за такое и в психушку угодить недолго было – а уж с полетов точно бы сняли. Словом, подстрелился раз охотник приезжий невзначай. Совсем уж помирать собрался. Другой на себе тащил его, да заблудился, как на грех. Казалось бы, крышка, да вдруг видит: дом в лесу стоит. Пустой. А в доме – все, чего душа пожелает: бинты нашлись, лекарства даже, еда тоже. Как мог, оказал помощь товарищу – да побрел людей искать. А в лесу женщину встретил – она ему дорогу в район и показала. Полетел Сашка мой с другим парнем на своем вертолете. Вдруг охотник кричит: вон домик-то! Сашка смотрит – а внизу только лес. Напарник тоже смотрит – тоже только лес. И давай все орать друг на друга. Охотник орет – вот, мол, домик, слепые вы оба. А они отвечают, что не они слепые, а он псих, и нет там ничего. Но трап скинули все-таки, и полез вниз второй парень-то. Спускаться было стал, а только через минуту обратно влез. Трясется, белый как мел, глаза на лбу. Рассказывает, а сам заикается. Оказалось, только спустился чуть – и навалился на него вдруг непроглядный туман. И если б только туман! А то ужасть его такая взяла, что дыхалку сжало. Не помнит, как и обратно добрался. Ну, тут охотник плюнул, сам на трап кинулся. Немного погодя дергает. Ну, Сашка мой ничего не понял, но «люльку» с тем парнем скинули. Поднимают ее – а в ней человек раненый. А за ним охотник лезет и ругается. Такие вот дела…

– Фильм ужасов можно снимать, – откомментировала Анна Игоревна. – Ну, вы даете, баба Надя. Даже интересно. И продолжение будет?

– А как же. Это ж не один раз так было.

– Баба Надя, рассказывайте!! Женщины, не мешайте ей! – звонко крикнула Тоня. – И часто так бывало, баба Надя?

– Когда Сашка мой летал – то иногда по два раза в год, а когда – и раз в десять. И всегда одинаково. Туристы ли, грибники ли заблудятся, с охотниками ли что случится – а только, если положение их совсем уж крайнее, дальше некуда, – то находят они в лесу избушку…

– Так это легко проверить, – рассудительно заметила Лена Первая. – Пойти туда кому-нибудь и посмотреть.

– Куда пойти-то?! – воскликнула баба Надя. – В разных местах находят! То здесь, то там. Где люди в беде – там и она. Последний раз, до этого, в ста километрах отсюда была. И всегда одно и то же. Как вертолет прилетит – сверху никто ее не видит, кроме того, кто там был уже. И спуститься туда никто не может, кроме него. Сашка мой раз перекрестился – да и сам попробовал. Никакого проку: всё, как парень тот сказал: белый туман, звуки пропадают, а только жуть, как живая, кругом… А те, кто за помощью ходил, одно и то же рассказывают: встретили-де в лесу женщину, и она им путь указала. Молодая женщина, полная такая, красивая…

– Марфа! – хором выкрикнули Лены.

– Девочки, да вы что! Вы же люди современные, сами подумайте! – приподнялась Анна Игоревна и строго обернулась к бабе Наде: – Вот вы и попались, Штирлиц. Если даже допустить, что Марфа тогда уцелела и до сих пор где-то здесь в лесу живет, то ей

сейчас должно быть под девяносто. И она, в любом случае, не «молодая красивая женщина», а древняя старушка. А эта история с вертолетом объясняется как-нибудь просто. Впервые, может быть, что-то действительно помешало всем увидеть дом: и туман мог быть, и испугаться мог парень. А потом – чисто психологический эффект. Сын ваш уже ждал этого, когда не заметил домика, который кто-то другой увидел. Он и внушил себе. Почувствовал то, что подсознательно собирался – вот вам и ответ. Этот феномен медицине хорошо известен… Но до актрисы мы, похоже, сегодня так и не доберемся…

Во время этой тирады баба Надя искоса глядела на учительницу с таким же точно выражением, с каким усталая мама слушает рассуждения дочки-первоклассницы. Она усмехнулась:

– А мы как раз и добрались, только ты, Игоревна, все мешаешь. Актриса-то, похоже, тоже оттуда, из Марфиного дома-то…

– А я так и думала! – восторженно крикнула Тоня и разве что не захлопала в ладоши, но вовремя сдержалась, потому что такое выражение радости вовсе не соответствовало, по ее понятиям, поведению современной девушки. – Я сразу поняла, когда вы про первый случай рассказали!

Тоня врала: догадалась она только сейчас.

– Стыдно, Колосова! – выговорила ей учительница. – Не ребенок, взрослая совсем девушка, а голову себе забиваешь. А вы, баба Надя, если уж сказками нас решили развлекать, то хоть бы при девочке поостереглись. Мы, взрослые, понимаем, что это, так сказать, народное творчество, а она-то – верит!

Тоня еще не знала, что Анна Игоревна в школу не вернется и вообще из больницы не выйдет, поэтому сочла за благо против ветра не плевать. Вот ведь наказание – с собственной училкой в одной палате оказаться! Она смолчала, смея лишь глазами умолять бабу Надю не слушать старозаветной Анны Игоревны, да и Лены поддержали:

– Да брось, Анна! При нынешнем-то телевидении это и вовсе безобидно. Как про Бабу-Ягу сказка, только из нашего времени. Валяйте, баба Надя, складно у вас выходит. А что, актриса сама вам рассказала?

Баба Надя вздохнула:

– Ничего она не рассказывала, только голосила, как кошка ошпаренная. Мне Вася говорил, внучок-то. Он, как Сашку по здоровью списали, летает теперь заместо него. Да и у Васи невпервой. Сам он, правда, когда туристов, мужа с женой, поднимали, лазить не решился: помнил, как у бати вышло. А напарник его полез было – да всё то же, как и тогда. Еле живой на борт вскарабкался… Ну, а вчера вот что было: заходит Вася в милицию нашу, а там артистка эта с участковым-то рыжим друг на дружку

орут. Она ему – раненые, мол, в доме, а он ей – нет там никакого дома. Васька на карту глянул – и правда, не помнит там ничего такого. И тут стукнуло его: да ведь это опять прежняя история! Рыжий участковый раньше слышать – слышал, а верить – не верил. Но полетел все-таки с ними, из интересу, может. Ну, летят вдоль дороги. Вдруг Василий смотрит: машина вверх тормашками валяется, а тут и артистка кричит – вон и дом, дескать. А Вася только лес видит… Рыжий с испугу в Бога уверовал – аж креститься начал. Слева направо, правда. И лезть даже не пробовал. Пришлось артистке. Ничего, полезла как миленькая, вообще, видать, не робкого десятка баба, даром, что городская. Она их и в дом тот после аварии притащила, и роды принимала, а после одна через весь лес топала. Видела ли Марфу – того не знаю, а только иначе как бы она сюда попала? Разве что случайно, да уж больно много случаев ей выпало, не верится что-то… Ну, в общем, сбросили «люльку» и давай подымать. И прямо у Васи-то моего на глазах из ниоткуда три взрослых человека взялись и дитё. Вот нет ничего внизу, а вдруг – откуда ни возьмись – люди… Из актрисы мы так ничего и не вытянули – надорвалась, видно. Четырнадцать часов потом в инфекционном боксе проспала. Я даже потрогать ее подходила: живая ли. А сегодня ушла она на электричку, благо дорога прямая. Только к той, что на вытяжке, и зашла ненадолго. Так что, вот какие дела, бабоньки…

– Да… – сказала Лена Первая. – Ну, и что же это, по-вашему, за домик такой таинственный, а, баба Надя? Вы-то можете какое-нибудь объяснение придумать?

– Стойте! – вдруг вскрикнула Тоня. – А актриса? Вы ей… или внук ваш… сказали? Знает она сама, где была-то, или нет?!!

– Незачем ей, – неожиданно строго ответила баба Надя.

– Как это – незачем?! – хором ахнули Лены. – Если всё так, как вы говорите, то с ней – чудо случилось! Чудо самое настоящее! – кричали они, перебивая друг друга. – А она об этом не знает! Это что ж! Несправедливость какая!

– Тем более – незачем. Потому как – узнай она о нем – и что? Станет подружкам направо и налево трезвонить: «Девочки, а что со мной было!» Тьфу. Трещать будет, как вот вы сейчас. Не каждому чудо в жизни нужно. Вот живем мы с вами – и не знаем, может, и с нами чудеса случались. Да и случались, только лучше о них не знать. Не полезно. Жить надо по-божески, и все… А как объясню… Да никак не объясню… Устроил Господь, чтобы к лучшему, а как и зачем – Ему одному только ведомо. И незачем нам допытываться: всё равно не поймем, умом не вышли… – наступила короткая пауза.

– Ну, бабоньки, засиделась я у вас, а на мне ведь еще две мужские палаты… Пошла я… Лечитесь, сердешные… – и баба Надя, подхватив свое ведро и швабру, переваливаясь, в гробовой тишине направилась к двери.

– Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам… – пробормотала Анна Игоревна. – Просто, как все гениальное. Нет, меня наш народ поражает, честное слово! Будь я поздоровей – я б записала! Знаете, как это называется?

– Как? – спросили все.

– Быличка. Жанр фольклора такой. Рассказ со слов якобы очевидца о встрече с потусторонней силой. Ученым уже сто лет известен. Особенно в Первую мировую расцвел. Одна очень популярна была. Приходит будто бы с войны солдат на побывку и женится на своей невесте. Ну, понятно, свадьба и все такое… А один гость под стол уронил что-то, нагнулся, глядь – а у жениха ноги козлиные. А тут и письмо несут, что жених погиб на прошлой неделе… И рассказ начинали всегда так: «У моей кумы с дочерью вот что было…» или: «У сестры подруга в соседней деревне, так у них…». Ну вот, и нам сегодня быличку рассказали, красивую: «Мой сын и внук рассказывали…».

– А вы совсем не верите, Анна Игоревна? Совсем-совсем? Вот ни на столечко? – решилась спросить Тоня.

– Ну, почему, – рассудительно, как на уроке, ответила учительница. – Все это на каких-нибудь реальных фактах основано. Я же говорила: история Марфы с летчиком, которые к партизанам, конечно, уйти успели, потом туман, испуг, недоразумение какое-то… Дальше – самовнушение, воображение… А уж фантазия остальное дорисовала! Будьте уверены: баба Надя и не думает, что сочиняет. Она сама уже так вжилась в свою историю, что в ней и не сомневается! Ну, а внуку со слов отца почудилось что-то один раз, а вчера он себе добавил: была же у актрисы какая-то неразбериха с милиционером – вот он и накрутил. А домик там есть, конечно. Просто где-то под деревьями стоит, и актриса его увидела, потому что знала, что он там. Да и вообще, мало ли что могло быть! А быличка хороша… Право, хороша… Я в институте увлекалась, всё в фольклорные экспедиции ездила… Давно это было… Ну, да что уж… Вот врачи сказали, что неопасно… Встану – и запишу, обязательно запишу, честное слово!

Тоня свернулась калачиком под тощим одеялом, носом к стенке. Так хорошо все было: красивая Марфа, храбрый летчик, исчезнувший дом, кем-то взятый туда, где живут, не старея, страшный туман, смелая актриса спускается на ветру по вертолетному трапу… Дом появляется в разных местах, всегда именно там, где нужен, а Марфа и летчик до сих пор ходят по земле и помогают несчастным людям… И вот, пожалуйста, никакой романтики. Нудная эта училка так прозаично все объяснила… И самое обидное, что так, скорей всего, и есть…

Скучно стало Тоне. Всегда так: поверишь чему-нибудь хорошему, красивому, глядишь – а оно и исчезло. Повздыхала Тоня и не заметила, как стала засыпать. Кружился перед ней лес, появлялся и таял черный кособокий домик, женщина в ватнике и платке быстро шла от нее по тропинке, но иногда останавливалась и, оглядывалась, словно звала ее, Тоню, за собой. И Тоня во сне бежала вослед, падая и легко подымаясь, и хотела спросить о чем-то исключительно важном, но так и не смогла вспомнить, о чем.

1999 г.

Мартышкино