Виолетта почувствовала сильный толчок в плечи – оступилась и грузно отлетела назад, остановленная лишь белой громадой холодильника, с которого легко спланировало что-то бумажное, задев по щеке. Ее вульгарно оттолкнули с дороги, ведущей пусть к временному, но все же спасению. Оторопевшая, еще плохо соображая, она растерянно стояла посреди кабинета – а из коридора уже несся громовой, повелительный, не допускающий и мысли об ослушании голос заведующего:

– Все ходячие – в подвал! Направление – по стрелкам на стенах коридора! Персонал – по местам! Лежачих – на каталки!

Прерывистая сирена рвала слух, ноги ослабели? и, хотя воздух, как будто, свободно проникал в легкие, его все равно не хватало – ослабевшая женщина без толку пыталась оттянуть книзу высокий ворот бадлона… Чтобы опомниться, потребовалось несколько драгоценных секунд – и она также бросилась в ярко освещенный коридор. Первым, кого она увидела, был все тот же и взглядом по ней не скользнувший Олег Петрович, который быстро и решительно, имея лицо самое что ни на есть каменное, нес по коридору только днем привезенную из реанимации послеоперационную девушку с иссера-бледными щеками – толком не проснувшуюся, босую, в рубашке с огромными пятнами сукровицы.

Пропустив его, две обезумевшие санитарки неуклюже вывезли из мужской палаты гремящую каталку с умирающим стариком. Вот на них-то заведующий обернулся на ходу:

– Отставить! Спасать только молодых и небезнадежных!

Увядшая Фиалка не слышала, что они отвечали, не видела их дальнейших действий – она единственная мчалась в противоположном от выхода на лестницу направлении, уже без стеснения расталкивая нерасторопных ходячих больных. С дикими глазами, вскрикивающие, причитающие, каждый со своей предельной скоростью, они тянулись к дверям, где поперек уже оказалась очередная каталка с лежачим, и некоторые несли перед собой, как драгоценность, пластиковые пакетики с розоватой жидкостью, которые нельзя было бросить: прозрачные трубки от них тянулись под кое-как запахнутые пижамы и халаты и уходили концом в брюшину! Женщина с катетером в мочевом пузыре ковыляла враскорячку, задрав подол грязной рубашки, под который убегала трубка, а трясущаяся, но не бросавшая товарища соседка по палате, одной рукой поддерживала больную, а в другой несла тугой пакет с ее же мочой… Естественная стыдливость размазалась и стерлась разом, жестокий инстинкт самосохранения мгновенно высвечивал, как бестеневая операционная лампа, всю самую сокровенную человеческую суть.

Дежурная медсестра со второго поста, великолепная Белла, тоже попалась Виолетте навстречу – она неслась вдоль распахнутых палатных дверей, заломив руки и зверски толкая больных, с абсолютно бессмысленными глазами – и Виолетта вспомнила на лету, как еще буквально на той неделе красотка-Беллочка толкала в сестринской красивую речь о прошлых и будущих жизнях и мировой гармонии. Она прилежно ходила в дацан, старательно «отрабатывала» нехорошие поступки, совершенные ею некогда в бытность царицей Месопотамии, и никогда не ела мяса, чтоб дополнительно очистить свою и без того кристальную карму, бедняжка… Но все это не проникало в сердце, мельком касаясь и тотчас отлетая во внешнюю тьму, потому что оглушительный, усиливавшийся с каждой секундой рев сирены парализовал ум и волю, и на первый план насильственно выталкивалась – душа. У кого какая имелась, во всей своей красе и безобразии.

Платная палата была крайней у входа с соседнее отделение, где, отчетливо видимое сквозь стеклянную стену, происходило все то же самое: отдельные случаи яркого, беспримерного самоотречения среди общего мутного потока слепого и жестокого ужаса.

Виолетта рванула дверь и вздрогнула: в призрачном, совершенно потустороннем свете самого темного часа белой ночи Ваня стоял перед ней, полностью одетый и спокойный, – разве что его худенькое личико было чуть серьезней обычного:

– Ба! А я уже испугался…

«Чего? Неужели он мог подумать, что я брошу его и убегу одна?!» – бабушка рывком подхватила ребенка, прижала, покрывая поцелуями спутанную головку:

– Все, все, все… Сейчас мы с тобой пойдем, пойдем… – ее трясло с ног до головы, она и шагу бы не смогла ступить.

– Ба-а! – повелительно сказал вдруг Ванечка. – Давай, я понесу рюкзак, а ты – меня!

Перед глазами мгновенно встала невероятная картина: некое безобразное ушастое чудище с таким же грустным лицом, как у Вани, говорит прямоходящему крокодилу в шляпе: «Давай, я понесу чемоданы, а ты – меня!»; да, да, Господи, это же Чебурашка с Геной!

– К черту рюкзак!!! – она мотнулась к выходу, поддерживая под попу обхватившего ее руками и ногами мальчика.

Они оказались в темном коридоре – почему нет света? – ах, да, его вырубили во всем городе, как и положено по инструкции; теперь останутся только временные генераторы в бомбоубежищах; замерли высокоточные жизнеподдерживающие аппараты в реанимации, остановились экстренные операции – введенные в глубокий наркоз пациенты уже никогда не проснутся… Но ведь есть же у больницы свой генератор? Или и его тоже? Отделение оказалось почти пустым: все, кто мог двигаться, уже выбрались на площадку, а кто не мог… За ними вернутся! Не могут не вернуться – вот только отвезут тех, первых…

Но на лестнице сразу стало ясно, что движение возможно только в один конец: сплошной плотный поток людей со всех этажей и отделений, переливавшийся нестройными голосами и выкриками, почти в полной темноте мощно тек вниз. Любой, попытавшийся воспротивиться, качнуться назад, будет немедленно сметен и растоптан! Вот ее нога наступила на мягкое, рыхлое… Сделать ничего нельзя: упавший мертв уже несколько минут, его плоть размозжена десятками ног – и ее левая, ступившая в эту гадкую податливость, уже ничего не добавит к его страданиям. Сколько времени прошло? Четыре минуты?! Пять?! Пять с половиной?! Сколько до блокировки дверей?! Сирена еще воет, иногда прерываемая равнодушным железным голосом, – а значит, пока не конец, не конец…

– Успеваем, успеваем… – хрипло прошептала Виолетта в ухо внуку, когда, преодолев несколько пролетов в тесно шагающей гомонящей толпе, они оказались в каменном, практически неосвещенном подвале: тусклый рыжий свет проникал туда только из раскрытой двери бомбоубежища – толщиной сантиметров в тридцать стальной двери с металлическим штурвалом посередине.

За дверью виднелось узкое темное пространство, ограниченное выкрашенными в зеленое стенами, и там человеческий поток резко уходил вниз не то по наклонному полу, не то по новым ступеням. Давки в дверях не было: два человека в военной форме, с противогазами на боку, откровенно держали толпу под прицелом внушительных пистолетов – и несчастные беглецы невольно замедляли ход… Напряжение росло с каждой секундой. Несколько мгновений – и вожделенную дверь захлопнут, загерметизируют прямо перед ними, и вся серая громада сталинского дома содрогнется и осядет, рухнет прямо в этот подвал – на нее, на Ванечку!

– Пустите!!! – истерически завизжала Виолетта. – Я с ребенком!!! Детей пустите!!!

– Здесь беременные женщины!!! – отозвался бесполый голос неподалеку. – Не смейте закрывать двери!!!

– Сволочи!!! Всем дайте пройти!!! – подхватили сверху разнородные голоса. – Здесь такие же люди!!!

Толпа зверски поднаперла сзади, на пистолеты уже не обращали внимания. Вероятно, безошибочный внутренний счетчик времени, тысячелетия дремлющий в каждом теплокровном существе, подсказал обреченным, что последние миги заповедных шести минут – на исходе, и прямо сейчас не успевшие дойти останутся в кромешной тьме – отрезанные, выброшенные, лишенные последних крох надежды…

– А-а-а!!! Гады!!! Ребенка пустите!!! – бабушка с внуком были уже в последнем шаге от двери, но шаг этот сделать было невозможно: их оттесняли в сторону, кто-то, проталкиваясь, ударил Ваню локтем по голове, она слышала, как ребенок коротко ахнул. – Ироды!!!

Виолетта не могла работать локтями, как другие, внезапно выздоровевшие прооперированные с неснятыми швами: единственная из всех, она несла перед собой дитя и не могла ни на секунду отпустить онемевшие руки. Не соображая, она стала бить окружающих ногами – наугад, со всей силы – больные? – пусть: они спасутся, а она через несколько секунд умрет! Ванечка тихо захныкал у нее под ухом, Виолетта ощутила на шее теплую влагу – он плачет, мерзавцы!!! – и, озаренная вспышкой мгновенного решения, схватила ребенка за бока, ощутив острые, хрупкие, будто не кости там были, а хрящики, края подреберий, и стала отрывать его от себя, осторожно приподымая… Резкий звонок грянул изнутри убежища – и тотчас же все перекрыл грубый лай военного:

– Дверь закрывается! Всем отойти! Есть приказ стрелять на поражение! – он выпрямил руку и выстрелил поверх голов.

Оглушительный, словно ракета разорвалась прямо тут, грохот прокатился по подвалу, отскочил от кирпичных стен, обрушился на беззащитные человеческие головы. Ванечка зажал ладошками ушки и закричал; движимая мощным доводчиком дверь стала медленно втягиваться внутрь. Вокруг Виолетты оказалось беснующееся, ревущее, проклинающее, изрыгающее ругательства стадо, чей рев перекрыл вой сирены, – и совершенно невообразимым образом она услышала у своего плеча чей-то едва различимый, не ей предназначенный шепот:

– Не надо, милая… Лучше человеком умереть… чем жить скотиной…

Умереть?!! Ну, уж нет – только не Ванечке!!! На миг обретшая силы титана Ба рывком воздела внука над толпой и – швырнула в стремительно сужающуюся щель двери, в которую, словно помогая, вцепились десятки рук – оттягивая, грозя оторвать от доводчика, от стены, выворотить с корнем…

Виолетта успела увидеть, как Ваня пулей пролетел в проем на толпившиеся по ту сторону головы – и тут же прямо перед ней сухо треснули два прицельных выстрела. Мужчина и женщина, первые у двери, судорожно, уже без мысли, ухватившиеся за нее, один за другим откинулись навзничь, на тех, кто был сзади. Толпа охнула в одну грудь. Последняя щелка тусклого света пропала. Все замерло.

– Убили! – раздался было в непроницаемом мраке чей-то нерешительный крик, но никто не вторил ему.

Две первые жертвы, принесенные в преддверье Великой Крови, были в эти секунды слишком маленькой трагедией, чтобы оплакивать их.

Было даже странно, что при таком скоплении отчаявшегося народа возможна такая глухая и непроницаемая тишина, которая наступила в беспросветно темном подвале больницы. Прекратились сирены, замер равнодушный голос диктора вдали.

– Сейчас е..анёт… – настороженно произнес кто-то с удивительным спокойствием.

– Яко разбойник… – прошелестело рядом. – Исповедую… Помяни, Господи… во Царствии Твоем…

Но ничего не происходило – и именно этого нельзя было вынести. Виолетта с недоумением ощутила свои пустые руки. Вот сейчас… Сейчас… Скорей бы уже… Скорей! И, не выдержав медленно зревшего уже лично в ней взрыва, она, как только что Ваня, зажала уши руками, зажмурилась, сменив одну тьму на другую, и с мучительным захлебывающимся звуком стала толчками набирать воздух в стесненную со всех сторон грудь.