Глава 8

Глава 8

Я не помню, как доезжаю до квартиры Антона.

Не потому, что что-то случилось.

А потому, что весь путь у меня в голове звучит только одна фраза.

Между нами уже давно перестало быть просто.

Ненавижу его.

Ненавижу то, как он говорит правду в лоб именно тогда, когда мне больнее всего ее слышать.

И еще сильнее ненавижу то, что после его слов я не смогла сразу возразить.

Потому что он прав.

Все перестало быть простым еще в тот момент, когда он вышел из кабинета отца и просто посмотрел на меня.

Но признаваться в этом — все равно что самой сунуть голову в петлю.

Я открываю дверь квартиры своим ключом и почти бесшумно захожу внутрь.

Свет на кухне горит.

Антон сидит за столом в футболке и спортивных штанах, пьет чай и листает что-то в ноутбуке.

Поднимает голову, смотрит на меня и тут же щурится.

— О.

— Что «о»?

— У тебя лицо человека, который очень хотел не влюбляться, но все равно вляпался.

Я швыряю в него салфеткой с тумбы у входа.

Он ловит ее одной рукой.

— Не смешно.

— Еще как. Если бы это не было так трагично.

Я скидываю обувь и прохожу на кухню.

Антон двигает ко мне кружку.

— Я чай сделал. Пока не какао. Сначала допрос.

— Ты ужасный друг.

— Зато наблюдательный. Рассказывай.

Я опускаюсь на стул. Утыкаюсь лбом в ладони.

— Мы ужинали.

— Кто «мы»?

— Не начинай.

— Уже начал.

Я поднимаю голову.

— Он невозможный.

— Но красивый.

— Очень.

— И опасный.

— Да.

— И тебя к нему тянет.

Я молчу.

Антон тяжело вздыхает.

— Мира…

— Я знаю.

— Нет, кажется, не знаешь. Ты сейчас не о влюбленности говоришь. Ты сейчас о проблеме, у которой лицо модели и характер уголовного кодекса.

Я нервно смеюсь.

— Это было бы очень смешно, если бы не было так похоже на правду.

— Что он хочет?

Вопрос простой.

Ответа у меня нет.

Именно это пугает сильнее всего.

— Я не знаю, — говорю честно. — Иногда мне кажется, что я его просто раздражаю. Иногда — что он специально меня провоцирует. А иногда…

— А иногда?

Я закрываю глаза на секунду.

— А иногда он смотрит так, будто уже что-то решил за нас обоих.

Антон откидывается на спинку стула. Молчит.

Потом тихо спрашивает:

— Он трогал тебя?

Я открываю глаза.

— Что?

— Не в смысле… — он морщится. — Я про границы. Давил? Прижимал? Делал что-то, чего ты не хотела?

И вот тут я замираю по-настоящему.

Потому что вопрос вдруг оказывается сложнее, чем должен быть.

Давил? Да.

Прижимал? Да.

Делал что-то, чего я не хотела?…

Я отвожу взгляд.

— Нет. Не так.

Антон считывает это мгновенно.

— Мира.

— Я справляюсь.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть.

Он сжимает губы. Видно, что ему не нравится. Видно, что он хочет сказать больше. Но вместо этого он только кивает.

— Хорошо. Тогда другой вопрос. Вера знает?

Я горько усмехаюсь.

— Вера знает все раньше, чем я сама успеваю понять.

— И?

— И она меня предупреждала.

— О чем?

— Что если я полезу туда, то потом не переживу.

Антон опускает взгляд.

— А ты полезла?

Я смотрю в кружку с чаем так долго, что поверхность успевает перестать дрожать.

— Кажется… да.

Тишина.

Потом он тихо чертыхается.

— Плохо.

— Очень.

— И что ты собираешься делать?

Я поднимаю голову.

И впервые за весь вечер отвечаю без паузы:

— Держаться от него подальше.

Антон смотрит на меня так, будто хочет рассмеяться и пожалеть одновременно.

— Ты сама-то в это веришь?

Я хочу сказать «да».

Правда хочу.

Но именно в этот момент телефон, лежащий на столе, вибрирует.

Мы оба смотрим на экран.

Сообщение.

От него.

Я не открываю сразу.

Антон медленно тянется к кружке.

— Ну? — спрашивает он.

Я разблокирую экран.

Текст короткий:

Завтра в семь выезжаем на объект. Не опаздывай.

И следом, через несколько секунд:

И перестань убеждать себя, что сможешь от меня отойти. Не сможешь.

Я сижу, не дыша.

Потом медленно кладу телефон экраном вниз.

Антон смотрит на меня.

— Даже спрашивать не буду.

Я поднимаюсь.

— А я не буду отвечать.

— Мира.

— Что?

— Ты опять дрожишь.

Я обнимаю себя за плечи.

Да.

Дрожу.

Потому что он снова прав.

Потому что я уже не уверена, что хочу держаться от него подальше так же сильно, как должна.

И потому что где-то очень глубоко, под страхом, под стыдом, под всей этой неправильностью уже начинает расти нечто куда страшнее влюбленности.

Ожидание.