Глава 12
Глава 12
Вечером я все-таки возвращаюсь не к Антону, а в ту квартиру, которую для меня снял Глеб.
Мне нужно побыть одной.
Без чужих глаз. Без утешения. Без необходимости объяснять, почему мне так больно от слов Веры.
Я снимаю обувь прямо у двери, бросаю сумку на диван и долго стою в темной гостиной, не включая свет.
Город за окнами мигает огнями. На кухне тихо гудит холодильник. В квартире слишком чисто, слишком спокойно, слишком… не по-настоящему.
Я медленно обхожу комнаты, будто пытаюсь убедиться, что это место вообще существует.
Большая спальня.
Светлая ванная.
Гостиная с книжными полками.
Кухня, где никто не готовил.
И вдруг меня прошибает совершенно дикой, неправильной тоской.
Потому что это красиво.
Удобно.
Тепло.
И очень похоже на жизнь, которую можно было бы начать заново.
Если бы только она не была оплачена им.
Я опускаюсь на пол у дивана и обнимаю колени.
Вера права в одном: я уже зашла слишком далеко.
Я думаю о ней. О том, как она смотрела вчера. Сегодня. Все эти дни.
В ее злости всегда было что-то личное, еще до Глеба. Я долго не хотела замечать этого, потому что проще считать сестру холодной, чем признать: внутри у нее столько же боли, сколько и у меня. Просто она привыкла заворачивать ее в шелк и молчание.
А я — в крик и бегство.
Телефон снова вибрирует.
На этот раз не Вера.
Отец.
Я почти не думаю, когда принимаю вызов.
— Мирослава.
Голос сухой.
Официальный.
Как будто он разговаривает не с дочерью, а с сотрудником, который подвел в важный день.
— Да.
— Ты переехала?
Я закрываю глаза.
Кто сказал ему адрес? Впрочем, глупый вопрос. С его связями он найдет кого угодно.
— Да.
— Хорошо. Значит, истерика закончилась.
У меня медленно сводит пальцы.
— Это не была истерика.
— Конечно. Просто очередной эмоциональный срыв. Ты в этом стабильна.
Я молчу.
Потому что если отвечу сейчас, опять все сорвется.
— Слушай внимательно, — продолжает он. — Через три дня у фонда Ардова благотворительный вечер. Мы приглашены. Там будет объявлено о помолвке Веры и Глеба.
Я будто перестаю слышать на секунду.
Помолвка.
Официально.
Вот так быстро.
— И? — выдавливаю я.
— И ты тоже будешь там.
Я резко выпрямляюсь.
— Нет.
— Да.
— Я не поеду.
— Поедешь, — его голос становится жестче. — И будешь вести себя так, будто в этой семье еще осталась хотя бы одна дочь, способная не опозорить мою фамилию.
— Вашу фамилию? — смеюсь я коротко, нервно. — Отлично. Значит, я уже не часть семьи, когда неудобно?
— Не драматизируй.
— О, конечно. Это же мое любимое.
— Мирослава, — чеканит он. — Ты приедешь. В красивом платье. С улыбкой. И не испортишь вечер своей сестре. Ты поняла меня?
Я долго молчу.
Потом говорю очень тихо:
— А если не приеду?
Он тоже молчит.
И именно эта пауза страшнее крика.
— Тогда я просто перестану делать вид, что у меня две дочери.
Гудки в трубке звучат как пощечина.
Я медленно опускаю телефон на пол.
Смотрю в стену перед собой.
И чувствую, как внутри, рядом с болью, рядом со страхом, рядом с обидой поднимается нечто куда более опасное.
Ярость.
Спокойная.
Холодная.
Я больше не хочу быть той, кого отодвигают, когда нужно.
Той, кого зовут только затем, чтобы поставить в нужный угол.
Той, кто вечно должен быть удобной.
Я поднимаюсь с пола и иду к зеркалу в прихожей.
Смотрю на себя долго.
— Хорошо, — говорю отражению. — Хочешь красивое платье, папа? Будет тебе платье.
Пусть играют в свои благотворительные сказки.
Я тоже приду.
И впервые в жизни не для того, чтобы угодить.
---