В одних чулках, чтобы не греметь по этим коридорам, бегает мадам Фрицке. Это Нинон де Ланкло пустырей, на лице которой любовный опыт сложен большими серыми мешками.

Воздух этого дома вредит ее жизни: в нем растворяется сетка для волос, и сережки, и пудра «Казанам. В трезвом свете ужасно просвечивают через рваную юбку дудки длинных, узких панталон.

Во время войны мадам Фрицке овдовела. Каждый продает, что имеет, – сотни рук с тех пор дергали ее груди, как дергают ручку водопровода в уборной, пока они не стали длинными и как будто всегда мокрыми. Кажется, если разрезать шнур воротника, они упадут на пол и растекутся, как две большие лужи. Таким образом фрау Фрицке в годы войны и инфляции спасла от голодной смерти своих детей. Этих детей государство, отнявшее у них отца и истратившее на субсидии Круппу и Стиннесу их сиротскую пенсию, решило теперь отнять у безнравственной матери. Через несколько дней придет полицейский и отведет в католический приют упрямого толстого мальчика с низким лбом и двенадцатилетнюю девочку-идиотку, с которой постоянно случаются припадки.

Чтобы спасти семью, Август, последний друг фрау Фрицке, женился на этой развалине любви. Они торжественно сходили в мэрию, она по пыли, как на лыжах, в своих узких лакированных туфлях, он в бумажном воротничке, пахнущий бензином, важный, как судьба. Эта героическая мера, о которой говорил весь лагерь, не помогла.

Фрицке собрала рекомендации от прежних хозяев, из которых явствует, что она не только была проституткой, но и поденщицей, что если бы полиция нравственности собрала всю грязь, вонь, копоть и паутину, которую она на своей спине вывезла из чужих квартир, то получилась бы пирамида в честь ее презренного труда.

Но заседатели неумолимы. Фрау Фрицке плачет. Вокруг ее глаз такие круги, точно их кто нарисовал зонтиком на песке.