Она была близорукой, целомудренной, страдающей глазами, обыкновенной католической сестрой милосердия. Он, сейчас же после войны, коммунист. Изумительно предприимчивый, решительный, быстрый работник. В партию он включился, как те маленькие домашние батареи, которые могут светить, вертеть валик для точения ножей, катать по восьмерке игрушечную железную дорогу, но все-таки остаются миниатюрой огромного энергического чуда, двигателя всей эпохи машин – только в капельном масштабе. Когда нужно, батарейка выбрасывает настоящие жгучие искры – больше себя самой.

Этого деятельного и тонко-квалифицированного рабочего, как некая избранная болезнь – очень редкая, раз на десять тысяч, а потому и неизлечимая, поразила большая и мучительная любовь к набожной, костистой, неуклюжей сестре.

Это у них вышло совершенно взаимно, как в таких случаях полагается, в одну минуту и навылет.

Они поженились, перескочив через его политику и ее катехизис, даже забыв о них на время. Затем, никогда не потухавший, никогда не отдалявшийся от партии товарищ Л. начал копить деньги и строить собственный домик на окраине окраин, за оазисом белых с красными крышками домиков, которые себе построили и подарили на казенный счет члены местного самоуправления, пятеро старых социалистов-меньшевиков. Все в одном месте, по-семейному.

Ветер их обдувает, население, проходя мимо, плюется. Впрочем, люди живут хорошо, сытно.

Л. работал, работал сверхурочно, ночью, и в праздники бежал на пустырь и с великим терпением и трудом выводил свой дом: по кирпичу, по щепке, по черепице.

Родился первый ребенок, родился второй. Партия ушла в туман, стала теоретическим миросозерцанием, мыслью, запертой в необитаемый угол.

Иногда, в часы домашнего затишья, Л. слышал ее однообразные шаги, ее стояние и слушание у дверей его совести.

Близорукая и работящая жена наконец стала жить в своем собственном доме, шить у своего ярко вычищенного очага, спать в своей собственной постели, растить детей, мыть кафель белой печки, мыть поросят, мыть блестящие полы. По воскресеньям Л. читал уже вслух роман про избалованного и развращенного графского ребенка – из придворной жизни; в конце женитьба.

Двадцать третьего октября утром Л. как раз зарезал свинью к рождеству. Уже спустили кровь в бочку – для кровяной колбасы. В это время началась стрельба. Несмотря на дом, который выстроил своими руками и склеил потом, несмотря на чрезвычайную любовь к жене, коммунист взял винтовку и пошел. Теперь, что случилось дальше.

Его взяли, били и отпустили. Суд через несколько дней. Как же теперь: остаться дома или бежать?

Тот же могучий революционный инстинкт, который когда-то выгнал Л. на баррикады, выгнал теперь этого хорошо устроившегося, обмещанившегося, прирученного немецкого рабочего на улицу, на косые сквозняки пуль, свиставшие из-за углов рабочих казарм, из-за убогих прикрытий – против двух тысяч регулярных войск, бравших штурмом это осиное гнездо и взявших его пустым, – этот безжалостный классовый инстинкт приказал теперь не уходить больше от партии, не сметь дезертировать, надо идти в подполье и работать дальше.

Но на следующий день после побега дом и все имущество, даже сторожевой пес Лумпи будут конфискованы правительством. Жена с двумя детьми и третьим, только что родившимся, окажутся выброшенными на улицу. Кроме того, жена теперь почему-то быстро слепнет – она стала опять часто и подолгу молиться.

Все-таки в одну из ночей они пришли к X. – она без шляпы и без своих очков, – рассказали этому товарищу всю жизнь и даже удивительный первый взгляд, когда-то решивший их судьбу.

На следующее утро Л. убежал.