Сижу в проклятой башне я,

Сижу за то, что мне известно;

Что ж сделают они со мною

За то, чего не знаю я,

Когда за то, что мне известно,

Они убить меня хотят?

Но если даже жить оставят,

То я от голода умру!

Я самого себя жалею;

И скажут все: «Тебе мы верим».

И этому легко поверить,

Когда никак несогласимо

Молчанье с именем моим:

Кларин – молчать я не могу.

Мои товарищи здесь – крысы

И пауки; а как поют!

Что сладкозвучные щеглята!

От сновидений этой ночи

Полна Кларина голова

Гобоев тысячью и труб;

И в ней процессии, кресты,

Толпы бичующихся в ней:

Одни спускаются, другие

Идут наверх; одни дрожат,

Кровь на других увидев[45], я же

Дрожу лишь только от того,

Что голоден; в темнице тесной

Я заключен и днем читаю

Философа я Никомеда,

А в ночь беседую с Ниценом[46].

И если новый календарь

Признал «молчанье» за святого,

«Святой Секрет» – патрон мой верный,

Которому служу я ныне

Постом, а не весельем. Впрочем,

Вполне я кару заслужил:

Молчал я, будучи слугою.

А это грех, великий грех!