«Вид на кладбище. Распивочная». «Странная вывеска, – подумал наш фланер, – однако довольно удачная и располагающая выпить! Очевидно, хозяин этого кабачка постиг премудрость Горация и поэтов-эпикурейцев. И быть может, даже ему не чужда глубокомысленная утонченность древних египтян, у которых ни одно большое пиршество не обходилось без скелета или какой-нибудь иной эмблемы быстротечности жизни».

И он вошел, выпил стакан пива, расположившись насупротив могил, и не спеша выкурил сигару. Затем ему пришло в голову выйти на кладбище, где так заманчиво разрослась высокая трава и так роскошно светило солнце.

Действительно свет и зной неистовствовали там, а солнце, будто опьяненное, распростерлось во всю ширь на великолепном ковре из цветов, тучно вскормленных тлением. В воздухе стоял неумолчный гул жизни – жизни мельчайших существ, прерываемый время от времени треском выстрелов с соседнего тира, которые хлопали, словно пробки от шампанского под глухое рокотанье струнного оркестра.

И вот под солнцем, горячившим его мозг, в атмосфере жгучих ароматов смерти, он услышал тихий голос из-под могильной плиты, на которой он сидит. И голос этот говорил: «Да будут прокляты ваши ружья и ваши мишени, вы, неугомонные живые, столь мало помышляющие об усопших и их неземном покое! Да будут прокляты ваши честолюбивые помыслы, да будут прокляты ваши расчеты, нетерпеливые смертные, вы, научающие искусство убивать близ святилища Смерти. Если б вы знали, как нетрудно получить приз, как легко попасть в цель и как ничтожно все, кроме Смерти, вы не стали бы так утруждать себя, хлопотливые живущие, и не тревожили бы столь часто сон тех, кто давно уже достиг Цели, единой истинной Цели этой невыносимо-тягостной жизни!»