Несчастлив, быть может, человек, но счастлив художник, пожираемый своим желанием!

Я жажду воссоздать образ той, что являлась предо мною столь редко и скрылась столь быстро, как скрывается нечто прекрасное и желанное от путника, уносящегося в темноту ночи. Как давно уже ее нет!

Она прекрасна и более чем прекрасна, она поразительна. Черное господствует в ней, и все, от нее исходящее, запечатлено глубиной и ночью. Глаза ее – логовище, где смутно мерцает тайна, и взгляд ее сверкает как молния – вспышка во мраке. Я бы сравнил ее с черным солнцем, если бы можно было вообразить себе черное солнце, изливающее свет и счастье. Но, глядя на нее, скорее думаешь о луне, которая, несомненно, отметила ее своим роковым напечатлением; не о белой луне идиллий, напоминающей бесстрастную новобрачную, но о луне мрачной и пьянящей, повисшей в глубине бурной ночи и раскачиваемой вихрем облаков; не о мирной луне, навещающей украдкой сон чистых сердцем, но о луне, сорванной с неба, покоренной и мятежной, которую фессалийские колдуньи принуждают плясать на приникшей от ужаса траве!

За небольшим лбом ее таятся упорная воля и алчность к добыче. А между тем на волнующем лице ее с трепетными ноздрями, как бы вдыхающими аромат неизведанного и невозможного, в невыразимой прелести расцветает смех крупного рта, красного и белого и очаровательного: глядя на него, грезишь о каком-то чудо-цветке, великолепном цветке, распустившемся на вулканической почве.

Есть женщины, вызывающие желание покорить их и насладиться ими, но лишь умирать, медленно умирать хочется под ее взглядом.