Несколько лет назад, посещая зоопарк Торонто, я подошел к орангутанам. Самка нянчила малыша; однако когда я прижал бородатое лицо к окну ее большого травянистого вольера, она аккуратно спустила ребенка на землю, подошла и прижалась мордой, носом к стеклу с другой стороны. Она разглядывала мой нос, подбородок, – человеческие, но близкие к обезьяньим черты моего лица, – явно признавая меня (я не мог избавиться от этого ощущения) представителем ее вида, или хотя бы близким родственником. Потом она взглянула мне в глаза, а я посмотрел в глаза ей, как вглядываются друг в друга любимые, разделенные стеклом.

Я приложил левую ладонь к стеклу, она тут же приложила правую. Родство было очевидно: мы оба видели, как похожи наши руки. Поразительно: меня охватило сильное чувство родства и близости, которого я не испытывал прежде с другими животными. «Смотри, – говорили ее действия, – моя рука такая же, как твоя». Это же было и приветствием, как рукопожатие или хлопок ладонями.

Потом мы отодвинулись от стекла, и она вернулась к детенышу.

У меня были собаки, я любил их, любил и других животных, но никогда не встречал такого мгновенного взаимного признания и чувства родства, как с этим приматом.