Глава 20. Людмила

Глава 20. Людмила

Я давно не видела Мирославу такой.

Не плачущей. Не влюбленной. Не растерянной.

Собранной.

Когда утром она спустилась к завтраку в светлом платье, с расправленными плечами и телефоном в руке, я сразу поняла: ночью в этой девочке что-то перещелкнуло.

Опасное? Возможно.

Полезное? Однозначно.

— Мне нужен хороший фотограф, — сказала она вместо приветствия.

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Зачем?

— Затем, что я не собираюсь позволять этим тварям делать из меня безумную истеричку.

Я медленно поставила чашку.

— Что случилось?

И она показала мне экран.

Пока читала эту дрянь, я чувствовала, как у меня стучит в висках. Хотелось рявкнуть, разбить что-нибудь, поехать к этим людям и выдрать им языки. Но я уже не девочка. Мой возраст учит одному важному навыку: если рядом молодая женщина стоит на краю, взрослый должен не падать вместе с ней, а держать.

— Значит так, — сказала я спокойно. — Сначала ты ешь. Потом мы думаем.

— Мне не лезет.

— Мирослава.

Она закатила глаза, но села.

Вот и правильно.

Пока она ковыряла творог, я наблюдала за ней и думала о том, как странно все устроено. Совсем недавно эта девочка жила любовью. А теперь вынуждена срочно учиться войне. Никогда не желала ей такого взросления.

Но иногда выбора не остается.

После завтрака я сама обзвонила своих знакомых. Старые связи преподавательницы литературы, как ни смешно, иногда полезнее денег. Через два часа у нас был фотограф. Молодой, вежливый, без лишних вопросов. Ему сказали только одно: нужна съемка живой женщины в ожидании ребенка. Без глянца. Без фальши. И без намека на постановочную роскошь.

Когда Мирослава вышла к камере, у меня ком встал в горле.

Она была прекрасна.

Не нарядная кукла. Не светская картинка. Настоящая. Светлая. Бледная. С огромными глазами. С рукой на животе. С той внутренней трещиной, которая не уродует женщину, а делает ее лицо почти невыносимо живым.

И да, именно в этот момент я поняла, что никакие Галины Дерезины не смогут ее победить до конца. Можно утопить в грязи репутацию. Можно вытащить старые сплетни. Можно купить прессу, людей, экспертов, врачей. Но нельзя подделать подлинность. А подлинность в кадре всегда бьет сильнее всего.

После съемки Мирослава села за стол и минут сорок писала текст.

Стирала. Снова писала. Молчала. Хмурилась.

Потом протянула мне телефон.

Я прочитала.

Коротко. Четко. Без жалоб. Без истерики. Без вываливания грязи. Просто: я жду ребенка, прошу уважать границы моей семьи и не касаться моего материнства в сплетнях и домыслах. Все юридические вопросы будут решаться в правовом поле. И ни один человек не имеет права обсуждать происхождение моей дочери.

Я подняла глаза.

— Хорошо.

— Не слишком мягко?

— Нет. Умно.

Она выдохнула.

— Тогда выкладываю.

Я кивнула.

И вот в этот момент у нее зазвонил телефон.

Леон.

Она посмотрела на экран так, будто сам дьявол решил поинтересоваться делами.

— Брать? — спросила она у меня.

Я подумала секунду.

— Бери. Но на громкую.

Она нажала.

— Да.

— Что ты собираешься делать? — без приветствия спросил он.

Значит, уже увидел.

Шустро.

— Доброе утро, Леон, — сказала я из-за ее плеча.

На том конце повисла короткая пауза.

— Людмила Сергеевна. Я так понимаю, вы рядом.

— Еще как.

— Мирослава, ответь мне.

Она выпрямилась.

— Я собираюсь защищать себя и ребенка. Раз уж ты не успел сделать это до того, как в нас начали плевать.

Голос Леона стал ниже.

— Я уже занимаюсь этим.

— Поздно. Теперь и я занимаюсь.

Я увидела, как дрогнули ее пальцы на телефоне, но голос остался твердым.

— Не смей трогать мою дочь в своих играх, Леон. Больше никому этого не позволю. Даже тебе.

На том конце была тишина.

А потом он сказал фразу, от которой у меня внутри все неприятно сжалось:

— Мирослава, если ты сейчас выйдешь в публичное поле, назад дороги уже не будет.

Она ответила мгновенно:

— Назад и так больше нет дороги.

И отключилась.

Я смотрела на нее и думала о том, что девочка моя, кажется, только что окончательно переступила невидимую черту.

Теперь это уже не просто больной брак.

Это война за право остаться собой.