Глава 15. Мирослава

Глава 15. Мирослава

Утром я проснулась с ощущением, что больше не могу жить в подвешенном состоянии.

Нельзя бесконечно плакать, ждать, бояться, любить, ненавидеть и одновременно надеяться, что все как-нибудь рассосется само. Не рассосется. Такие вещи сами не проходят. Они либо пожирают тебя до костей, либо ты первая вырываешь у них зубы.

Я лежала на спине, смотрела в потолок и гладила живот.

Дочь шевельнулась лениво, сонно, будто тоже только просыпалась вместе со мной. От этого движения у меня привычно защемило сердце. Она ни в чем не виновата. Маленькая, теплая, моя. Еще не родилась, а уже оказалась в самой грязной части взрослого мира.

— Не бойся, — шепнула я. — Мама теперь будет думать головой. Обещаю.

Наверное, именно с этой минуты во мне и родилось нечто новое. Не холодность. Не безразличие. Нет, до этого мне еще было далеко. Я слишком живая, слишком люблю, слишком ярко все чувствую. Но появилась решимость. Твердая, как стекло. Даже если внутри я все еще кровоточила — снаружи я больше не собиралась быть удобной жертвой.

После завтрака я сама позвонила юристу.

Не Леонову человеку. Не “проверенному” кому-то из его окружения. Через Людмилу мы нашли женщину с резким именем Вера Ильинична Максимова. Совпадение фамилии с Кристиной меня сначала неприятно царапнуло, но оказалось, что они вообще не родственницы. Вера Ильинична специализировалась на бракоразводных процессах и имущественных спорах, а главное — терпеть не могла богатых мужчин, которые считают, будто женщинам достаточно кидать деньги и закрывать рот.

Уже через полтора часа она приехала.

Невысокая, сухая, собранная. Серый костюм, короткая стрижка, умные глаза, в которых не было ни жалости, ни лишней мягкости. И слава богу. Жалость я сейчас переносила хуже всего.

— Мирослава Андреевна? — пожала она мне руку. — Давайте сразу без церемоний. У меня только один вопрос. Вы точно хотите защищаться, а не пугать мужа?

Я даже растерялась на секунду.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Половина женщин в вашем положении начинает процесс, чтобы мужчину встряхнуть. А потом тает на первом красивом признании. Мне это неинтересно. Я либо работаю на результат, либо не трачу ваше время и свое.

Я смотрела на нее и понимала — мне уже нравится эта женщина.

— Я не пугаю его, — ответила я спокойно. — Я хочу выйти из этого живой. И с ребенком.

Она коротко кивнула.

— Тогда рассказывайте все с самого начала.

Рассказывала я долго. Сухо. Почти без эмоций. Сама себе удивлялась. Как будто за последние дни во мне включился внутренний диктофон, который больше не проживает, а фиксирует. Дата. Факт. Слова. Обстоятельства. Измена. Фиктивная помолвка. Риски. Угроза прессы. Беременность другой женщины. Признание. Отдельные активы. Счета. Жилье. Намерение Леона не отпускать.

На последней фразе Вера Ильинична подняла на меня глаза.

— В смысле не отпускать?

— В прямом. Он так и сказал.

— Физическое давление возможно?

Я задумалась.

— Нет. Не в таком смысле. Он… другой.

— Самый опасный тип, — сухо сказала она. — Умный, любящий и убежденный, что действует во благо.

Людмила, сидевшая рядом, мрачно хмыкнула.

— Вот именно.

Вера Ильинична сделала несколько пометок.

— Значит так. Первое: нам нужна полная финансовая картина. Второе: все его признания, сообщения, угрозы, обещания — фиксируйте. Третье: ни одного разговора без записи, если вы остаетесь с ним наедине. Четвертое: никакой романтической ностальгии в критические моменты. Он будет очень убедительным.

— Я знаю.

— Нет, — жестко ответила она. — Вы пока не знаете, до какой степени убедительным может быть мужчина, который теряет то, что считает своим.

Меня обдало холодом.

Потому что именно это я и чувствовала где-то на подкорке, но боялась сформулировать вслух.

— Еще вопрос, — сказала Вера Ильинична. — Вы готовы к тому, что он начнет действовать через заботу? Не силой, не шантажом, а деньгами, безопасностью, привязанностью к ребенку, чувством вины?

— Уже начал.

— Тогда все сложнее. Потому что прямого насилия нет. А зависимость — есть.

Я молчала.

Она была права.

И именно это делало меня такой уязвимой.

— Я справлюсь, — сказала я скорее себе, чем ей.

Вера Ильинична посмотрела внимательно.

— Не надо быть героиней. Надо быть последовательной.

После ее отъезда я впервые за долгое время почувствовала не просто тревогу, а план. Он еще был сырой, шаткий, страшный, но уже не пустота. И это придавало сил.

Вечером Леон написал.

Нам нужно увидеться.

Я долго смотрела на экран.

Потом впервые за все время ответила сама.

Только при юристе.

Сообщение прочиталось почти сразу.

Несколько минут ничего не происходило.

Потом пришел ответ:

Хорошо.

Я отложила телефон и вдруг поняла, что руки у меня дрожат.

Он согласился слишком быстро.

Значит, тоже начал понимать: я не просто обиженная беременная жена.

Я становлюсь его противником.

И мне самой от этой мысли было одновременно страшно и сладко.

---