Две недели назад.

Сельская местность недалеко от городской черты.

— Литературное произведение в диалогической форме с серьёзным сюжетом. Пять букв.

— ДРАМА.

— Отлично. Подходит. Вот ещё: теория заговора, которая объясняет события как результат тайных, злонамеренных действий могущественных групп или тайных обществ.

— М-м-м… Сколько букв?

— Тринадцать.

— А, вот: КОНСПИРОЛОГИЯ.

— Что ж, подходит. Давай дальше. Слушай: противопоставление и противоборство государств, групп, идейно-политических принципов…

— Кто-то идёт.

— А?

— Кто-то идёт, говорю.

* * *

По мере приближения Люциуса эти двое все старательнее напускали на себя грозный вид. От внимания гостя не ускользнуло то, что один из стражей как бы невзначай отодвинул газету с кроссвордом подальше, а второй только сейчас стал пристёгивать перевязь с мечом. Оба стражника были толстыми настолько, что возникал вопрос, как они помещаются в крохотной на вид будке.

— КОНФРОНТАЦИЯ, — сказал человек, приблизившись к сторожке.

— А?

— КОНФРОНТАЦИЯ. Противоборство государств и так далее. Конфронтация.

Один из стражей выступил вперёд. Специальной формы они не носили, но у обоих были перевязи с оружием, а также кожаные нагрудники. Правда шнуровка, которая располагалась по бокам, у обоих стражей была ослаблена, из-за чего части кожаного доспеха впереди и сзади тела болтались как половинки устричной раковины.

Устричной раковины? Люциус Стробель усмехнулся, подумав об этом. Ведь в таком случае сами стражи с их рыхлыми, неповоротливыми телами были не кем иным, как разжиревшими моллюсками.

— Гляди, Парамон, — сказал один из стражей, — У нас, похоже, посетитель.

И он демонстративно глянул Люциусу через плечо.

— Ни коляски, ни самохода. Ни даже велоспина.

Это верно, Стробель явился пешком. По мнению здешних стражей это могло означать только одно: тот, кто передвигается на своих двоих, просто не настолько богат, чтобы позволить себе транспорт (любой). А значит, перед ними не кто-то важный. Немного осмелев, оба стража надвинулись на Люциуса. Они разглядывали его поношенный плащ, шляпу с заломами, потёртый саквояж, в котором работала лишь одна застёжка, а вторая, наполовину оторванная, болталась.

Люциус сунул руку в карман и извлёк оттуда мятую бумагу с печатью.

Если печать узнавалась сразу, то, чтобы прочитать текст и осознать его смысл, стражам понадобилось некоторое время.

Однако, как только стражи дочитали до конца, глаза обоих полезли на лоб.

— Я позову хозяина, — сказал один.

— Не фтоит бефпокоица, — был ответ Люциуса.

Он шепелявил, картавил, и обоим стражам понадобилось некоторое время, чтобы понять, что он сказал «не стоит беспокоится». Незнакомец не только выглядел как оборванец, но и страдал нарушениями речи.

— И все же есть правила.

Люциус поднял затянутую перчаткой руку.

— Уверяю вас, все улажено, — последнее звучало неразборчиво, и стражам пришлось буквально догадываться об услышанном, — Скажите, ведь здешний господин любил свой… ммм… транспорт?

Стражи переглянулись. Любому было известно, что хозяин души не чаял в своей Анасазии — так он называл гоночный самоход. В молодости он выиграл не один турнир благодаря скорости и сообразительности «своей малютки».

— Думаете, стоит лишний раз напоминать ему о цели моего визита? Пусть лучше оный останется в тайне, ведь это может доконать старика. А так… все ещё можно списать на… ммм… естественный процесс. Как думаете?

Оба стража молчали. Затем один махнул в сторону каретного сарая, находившегося неподалёку от дома.

— Это там.

— Покорнейше благодарю, — ответил Люциус Стробель, слегка поклонившись.

Это прозвучало как «коконеше даю», и стражи одновременно скривились.

Стробель направился к сараю. Оставшись одни, стражи некоторое время смотрели ему, вышагивающему через лужайку, вслед. Незнакомец в плаще заметно хромал, из-за чего его походка выглядела подскакивающей и неровной.

Один из стражей поднял со стола газету, о которой оба уже успели позабыть.

— Точно, КОНФРОНТАЦИЯ, — сказал он.

— А? Что?

— Противопоставление и противоборство государств, групп, идейно-политических принципов… Двенадцать букв. Подходит.

Второй страж пожал плечами и тяжело опустился за стол. Желание разгадывать кроссворд у него пропало.

* * *

По пути Стробель миновал дом. Это было одно из тех старых поместий, построенных ещё до Разрушения. Даже после катастрофы для его обитателей ничего не поменялось: старые деньги не боялись ни краха машинерии, ни социальных перемен. Было видно, что дом перестраивали, и не раз. Один архитектурный стиль соперничал с другим, изящные портики соседствовали с прямотой линий, а резные карнизы и изысканные балюстрады внезапно обрывались, переходя в массивные зубчатые мерлоны. Дом имел три башни: две по краям и одну в середине, как бы венчавшую портик над входом. Было видно, что две боковые башни построили гораздо позже. Наблюдательный человек мог бы заметить, что более новые элементы выглядят более простыми по сравнению со старыми. Как будто с каждым годом, с каждой новой эпохой мастерство камнерезов и архитекторов падало, а не наоборот.

Каретный сарай располагался чуть в стороне от дома. Невзирая на именование («сарай»), здание выглядело не как хозяйственная постройка сугубо практического, утилитарного назначения, а как настоящий дворец. Во многом эта постройка воспроизводила дом в миниатюре: все то же смешение стилей, все те же башенки. Здешний хозяин и в самом деле души не чаял в собственном экипаже.

На Люциуса это не произвело впечатления хотя бы потому, что первым и главным правилом человека его профессии было не привязываться к вещам. Ну, мысленно поправил себя Стробель, возможно, за исключением саквояжа. Он видел, как стражи с отвращением смотрели на его сумку. Правда, невозможно сказать, что именно вселяло в них это чувство — сам саквояж, вид которого был далёк от идеального (а проще сказать, был ужасным: драная кожа, распустившиеся нитки и потемневшие от времени застёжки), — или же его содержимое, о котором стражи были прекрасно осведомлены.

Он вошёл в каретный сарай не через главные ворота, в которые по обыкновению выезжал экипаж, а посредством боковой дверцы, к счастью, оказавшейся незапертой. В этот момент Стробель отругал себя: что бы он делал, если бы оба входа оказались под замком? Возвращался бы в сторожку и просил ухмыляющихся стражей отпереть? Те типы не понравились ему с первого взгляда. С такими надо держать ухо востро, решил он. И хотя его бумага, похоже, произвела на них впечатление, было кое-то во взглядах обоих, чего он никак не смог распознать.

Вот всегда так, подумал он. Труднее всего с людьми, а не с механизмами. Трудно сказать, когда те сочувствуют искренне, когда подначивают беззлобно или когда наоборот, стараются укусить побольнее. С людьми у Стробеля отношения не складывались. Даже с коллегами, у многих из которых были те же проблемы.

Отворив дверь и войдя внутрь, Люциус оказался, вопреки ожиданиям, не в самом гараже, а в тесном предбаннике, который казался ещё теснее из-за многочисленных колб с жидкостями, установленных в стенных нишах.

Все эти колбы когда-то наполняли жидкости, необходимые для поддержания жизни биомеханизма. Теперь же их содержимое высохло, превратившись в лучшем случае в неприятную корку на стенках внутри. Почти все колбы затягивала многолетняя паутина. Самих пауков не было видно, и Стробель решил, что те давно погибли.

Украдкой коснувшись некого шланга, свисающего над головой, он ощутил, как на пальцах остаётся шершавый каменистый осадок — верный признак того, что даже пыль в этом месте успела покрыться слоем пыли.

Из тесного предбанника с его колбами в почти человеческий рост, Стробель шагнул в более просторное помещение. Первое, что он ощутил — это запах. В нем смешались амбре разложения и едкая вонь какой-то химии. Как если бы один неприятный запах пытались перебить другим, а в итоге получили неповторимую смесь…

Стробель поискал в кармане платок, однако найдя его, развернул и тут же вернул обратно, посчитав недостаточно чистым.

Стараясь не дышать слишком глубоко, он огляделся. К счастью, света внутри хватало. Это означало, что ему не придётся работать в полумраке, на ощупь. К сожалению, это же означало и то, что он видел в мельчайших подробностях, где оказался.

Сказать, что это место было безрадостным, значит ничего не сказать. Первое, что бросилось в глаза — это окна. Они были мутными, засиженным мухами и напоминали стекла колб в предбаннике. Люциус и сам ощущал себя посажёным в колбу: ему вдруг почудилось, что за ним наблюдают.

Как ни странно, это место буквально повторяло сотни других таких же. Не было никакой разницы, принадлежал гараж бедному или богатому, в каждом из них Люциус Стробель находил одно и то же: поломанную мебель, старый хлам неизвестного предназначения, груды мусора. В этом вдобавок сверху свисали какие-то шланги, больше похожие на сброшенную змеиную кожу. Очевидно, раньше они предназначались для подачи смесей экипажу (невиданная роскошь), но теперь о них позабыли, как и о самом экипаже.

Стробель взялся за край материи, покрывавшей что-то объёмное в центре помещения, и потянул. Отдышавшись минуту, он продолжал своё занятие. Почему-то вся процедура живо напоминала ему торжественное снятие покровов с монументов и одновременно — сдирание кожи.

Внезапно что-то привлекло его внимание. Продолжая тянуть, Люциус бросил взгляд вверх. Как раз в этот момент один из шлангов неожиданно сорвался и едва не хлестнул его по лицу. Стробель успел отклониться, и его лишь обдало волной смрада — неизвестно, что текло внутри шланга много лет назад, но смердело оно здорово.

Это небольшое происшествие на некоторое время замедлило его. Стробель огляделся, опасаясь новых сюрпризов, но, судя по всему, таковых не предвиделось.

Любой другой на его месте подумал бы, что произошедшее неслучайно, что оно является неким предостережением и возможно, отступил бы, — но не Люциус Стробель. Тем он и отличался от большинства своих коллег. Вопреки тому, что все они регулярно имели дело со смертью, лишь немногие (включая его самого), проработали в этой сфере больше пары лет. Люциус знал тех, кого преследовали кошмары, тех, кто испытывал терзания совести или, будучи единожды напуган до полусмерти, навсегда оставлял плащ и саквояж ликвидатора.

Неизвестно, через сколько рук прошёл его саквояж. Сумка уже досталась Люциусу с оторванными застёжками и глубокими царапинами, как будто кто-то задумал навсегда порвать с профессией, но начать решил с саквояжа. Стробель не стал ничего ремонтировать, а сохранил все как есть — в качестве напоминания о прошлом владельце. Кем тот был, он так и не узнал.

Зато он работал уже достаточно давно, чтобы наслушаться историй о том, откуда появилась его профессия. Оказывается, лет двести-триста назад в ходу было ремесло практиков. Они собирали кровь для кураторов, чтобы те превратили её в эссенцию памяти. И поныне склянки с эссенцией — миллионы склянок, — пылились в здании под названием Курсор. Время кураторов и практиков давно прошло, первых сменили костоправы с их биомеханизмами, а вторых — такие люди, как Стробель, но мода на длинные плащи и кожаные саквояжи осталась. Что именно это было — дань традиции или странная преемственность, никто не знал.

Наконец Люциусу удалось скинуть тяжёлую материю, и перед ним предстал экипаж.

Дела обстояли хуже, чем он думал.

Экипаж в буквальном смысле погибал. Он пока ещё сохранял все основные функции и наверняка мог передвигаться, но в остальном это был почти труп. Медленно гниющий изнутри, он и снаружи производил впечатление глубокого старца.

Люциус попытался вспомнить самые старые биомехи, что ему пришлось видеть. Среди них были и буквально древние, столетние механизмы, и даже парочка из «первых», экспериментальных. Однако все они к тому времени давно находились на консервации или пребывали в глубокой заморозке, став объектами изучения. Это были музейные экспонаты, за которыми тщательно ухаживали, стерегли и даже охраняли. Этот же экипаж знавал свои лучшие дни слишком давно.

Люциус рассматривал рассыпающиеся сочленения, высохшую кожу, пожелтевшие хрящи. У самохода частично сохранялось зрение. Стробель видел, как больше затянутые плёнкой глаза слегка двинулись в сторону, когда он стянул покров. Ноги экипажа — некогда сильные и гибкие, теперь на треть вросли в землю. Опутывавшие их мышцы казались засохшими веточками какого-то древа-паразита, тянущимися вверх по стволу захваченного им растения. Обходя экипаж кругом, Люциус отметил необычную форму, подобных которой он ещё не встречал. Видимо, биомеханизм и в самом деле был редким, выращенным на заказ.

Как сказали стражи у входа? Хозяин выиграл на нем не одну гонку? Значит, это был настоящий, гоночный экипаж?

Ралли как развлечение было не слишком популярно в Ахероне, поскольку самоходы, предназначенные для гонок, стоили дорого. Почти все они выращивались в единственном экземпляре.

Впрочем, подумал Стробель, хозяин настолько шикарного поместья вполне мог позволить себе несколько подобных экипажей. Возможно, где-то неподалёку есть другой каретный сарай, и в нем совсем другой экипаж. Не старый и больной, как этот, а вполне на ходу… Впрочем, все это были лишь фантазии… Стробель хорошо знал, что экипаж в поместье один — тот, что ему поручили в качестве сегодняшнего «задания».

Он стал обходить повозку. Нейросеть экипажа явно была повреждена. Черные узлы нервов перекрутились, набухли и во многих местах вылезли наружу. Серая пепельная кожа не могла сдержать сетку черных узлов, в результате превратившись в россыпь клякс и тонких черт, которые сливалась в некий невообразимый рисунок. Вдобавок Люциус рассмотрел пятна плесени и островки мха… Да что там, сквозь наиболее нежные части повозки — там, где биоинженеры не могли обойтись простыми выращенными костью и кожей, а использовали настоящие мышцы и сухожилия, — прямо сквозь плоть проросли стебли каких-то растений. Были их семена принесены ветром и прижились в живых тканях и проросли из пола сарая, было не так важно. Сам по себе факт, что экипаж оказался запущен до своего нынешнего состояния, красноречиво говорил о его хозяине.

Люциус поставил свой саквояж на грязный стол у стены. Откинул застёжки и раздвинул створки в обрамлении давно позеленевшей меди. Когда-то она наверняка сверкала, и в распахнутом виде саквояж напоминал рот рыбы, тянущейся к поверхности воды за хлебными крошками.

Для кого-то саквояж Люциуса был обычной медицинской сумкой. Но для самого Стробеля это был целый мир со своими законами и опасностями. Он мог бы с закрытыми глазами перечислить все пузырьки с их содержимым; мог бы по одному прикосновению определить размер иглы или назвать каждый из двадцати трех ножей — больших и малых — пригодных как для рубки хрящей и позвонков, так и для того, чтобы делать мельчайшие операции. Возможно, другой на его месте гордился бы этими знаниями. Но не Люциус. Кому как ни ему было известно, что настоящее мастерство — не в том, чтобы знать, как называется тот или иной нож, а в умении использовать инструмент по назначению.

Запустив руку в саквояж, Стробель выбрал пузырёк с пузырящейся жидкостью. Затем оттуда же извлёк шприц. Он по-прежнему ощущал, как экипаж наблюдает за ним. Последнее его нисколько не смущало. Однако обернувшись, он обнаружил позади не только самоход.

Позади Стробеля стоял крохотный старичок, который почему-то показался ему смутно знакомым. Наверняка это был здешний хозяин. В голове Люциуса промелькнули вопросы: зачем он явился? Как не допустить истерики? И последний: как выпроводить его прочь? Однако для ответов не нашлось времени: старик с неожиданной прытью воздел в воздух руку с чем-то продолговатым и обрушил предмет Стробелю на голову.