Мы просидели в этой маленькой комнате до самого утра. Через час я уже почти не могла сидеть на этом холодном полу, поэтому прилегла, положив голову Кайласу на колени, и он гладил меня по волосам, пока я не заснула. Мы не говорили о том, что будет в этот день. Мне казалось, что если я заговорю о будущем, оно обязательно рухнет.

Я проснулась от того, что дверь открылась слишком шумно. В комнату вошли мэр и его правая рука. Оба выглядели уставшими, а перья Соула торчали в разные стороны, как у взъерошенной курицы. Я хихикнула про себя, потому что подумала, что Пекке бы понравилось такое сравнение.

— Пора, — сказал Гаррик. — Жители собрались на площади. Они хотят высказаться.

Я встала, чувствуя, как затекли ноги. Кайлас поднялся рядом со мной и взял меня за руку.

— Мы готовы, — сказала я. Голос мой звучал тихо. Готовы ли мы на самом деле? Я понятия не имела.

На площади было многолюдно. Я не ожидала, что придёт так много существ. Думала, что все предпочтут остаться на празднике. Гаррик сказал, что после суда все вернутся к маяку, независимо от окончательного решения.

Все стояли полукругом, и в центре была пустая площадка для нас. Я чувствовала на себе сотни взглядов: кто-то смотрел с ненавистью, кто-то — с любопытством, кто-то — с надеждой, но я не видела злости. Интересно, что им наговорили, что они перестали быть такими агрессивными по отношению ко мне.

Я видела знакомые лица: Брен стоял в первом ряду, скрестив руки на груди; Бренда и Холман держали Пекку за руки; Лариэль стояла рядом с Горгом, и он держал её под локоть; Морвена смотрела на меня с беспокойством; Илира и Илиан стояли у самого края.

Гаррик поднялся на деревянный помост. Рядом с ним стояла Мира.

— Жители Валенсии, — начал Гаррик. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы выслушать вас. Мы хотим узнать, что вы думаете об Алатее. Она была среди нас полгода: работала с нами, ела с нами, жила с нами. Она не причинила нам вреда, когда могла. Она не предала нас, когда имела возможность. Теперь вы должны сказать: верите ли вы ей?

Повисла тишина. Я чувствовала, как колотится моё сердце, от стресса сжала руку Кайласа, и он сжал мою в ответ.

— Я первый скажу, — раздался голос Брена. — Я верю ей. Она работала на моей кухне, помогала, не жаловалась. Она не пыталась узнать наши секреты.

Брен смотрел на меня с улыбкой, и я почувствовала, как внутри разливается тепло.

— К тому же, — добавил он, ухмыляясь, — она единственная, кто смог выдержать шутки Кайласа и не сбежать. Я бы на её месте давно ушёл.

Толпа засмеялась, а лицо у меня залилось краской. Я расстроилась, что суд состоялся осенью, когда моя кожа так явно выдаёт, что я краснею.

Следующим заговорил Рорик — оборотень, с которым мы пересеклись в лесу, и чью собаку я угощала каждый раз, когда они заглядывали к нам в таверну.

— Я тоже говорю за неё, — сказал он. — Алатея защищала лес, животных, даже когда это было опасно для неё. Я думаю, она искренне хотела стать частью этого места.

— Она не умеет лгать, — добавила Илира. — Я видела, как она краснеет, когда говорит неправду. У неё это выходит просто ужасно.

Толпа захохотала. Я почувствовала, как краска заливает мои щёки, и Кайлас тихо хмыкнул рядом со мной, словно в подтверждение слов Илиры.

Голоса поднимались один за другим. Я видела, как существа, которым я помогала, которых я знала, которые стали мне семьёй, поднимали руки и говорили «я верю». Я смотрела на знакомые лица и чувствовала, как слёзы текут по моим щекам. Каждый голос, каждое сказанное слово добавляло мне уверенности, что я не ошиблась, когда решила остаться. Конечно, были и те, кто оставался против меня. Кайлас всегда говорил мне, что не все существа в Валенсии такие понимающие и добрые, что некоторые не изменились, но у них есть свои районы, куда лучше не попадать. Вот и сейчас противились только они.

А потом я увидела… Ральфа. Он стоял в самом конце площади, у стены старого здания. Он стоял там, среди всех, и смотрел на меня.

— Я тоже хочу сказать, — раздался его тихий голос, похожий шелест листьев. Толпа затихла: эхо-люди редко появлялись публично, и многие не знали, как на это реагировать. — Я видел её душу, когда она пришла в лес, видел, как она боялась, сомневалась, плакала, когда лес говорил с ней, а потом я увидел, как она полюбила его, стала его частью. Вчера мы впервые говорили лично, и я с уверенностью могу сказать, что она — не предатель.

Толпа загудела: кто-то перешёптывался, кто-то кивал.

— Если эхо-человек говорит за неё, значит, она действительно чиста, — сказал кто-то из толпы. — Они не лгут.

Ральф стоял, размытый и тёплый, и, я готова была поклясться, что он улыбнулся мне. Не знаю, почему он не взял чей-то облик, может потому что на него слишком многие смотрели, а может, он умел это контролировать.

Толпа взорвалась новыми голосами. Я сжала руку Кайласа и почувствовала, как слёзы текут по моим щекам. Кайлас притянул меня к себе и обнял, и я уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как он дрожит, хотя на улице было тепло.

Гаррик поднял руку, и тишина наступила почти сразу. Он оглядел толпу, в его глазах блеснула тёплая, довольная искра.

— Я не буду спрашивать, кто против, — сказал он. — Я и так вижу: все, кто хотел сказать, сказали. Вы дали ей шанс остаться. Мы не будем назначать никаких испытательных сроков, не будем ставить её под надзор. Единственное, что требуется от тебя, Алатея — быть честной с нами.

Я оторвалась от плеча Кайласа и с заплаканными глазами кивнула, смотря на размытого от слез Гаррика.

— Тогда пусть так и будет! — сказала Миранда. — Тогда праздник продолжается! Отправляемся обратно к маяку!

Площадь взорвалась радостными криками. И среди этого всего Кайлас снова притянул меня к себе. Его глаза блестели.

— Ты — моя семья, — сказал он, и его голос был тихим. — И я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, Кайлас, — прошептала я, улыбаясь и не в силах остановить слёзы. — И я никуда не уйду, даже если ты снова решишь пошутить про оленину.

Он усмехнулся и, не говоря ни слова, притянул меня к себе и поцеловал.

Вы узнали, как нас раскрыли, как простили, а теперь пора перейти к главному:

Уважаемый Совет Управления специальной изоляции, я пишу это письмо не как агент, а как свободное существо, которое нашло свой дом.

Прошло уже больше года с тех пор, как вы отправили нас на Мнару. Больше года, как мы с Йоханом покинули стены Арденхольма и стали частью этого мира. Я не знаю, прочитаете ли вы это письмо, дойдет ли оно вообще до вас, но я должна его написать, потому что это последнее, что я хочу вам сказать.

Я хочу, чтобы вы знали: я не вернусь. Вы и так это уже знаете, но вряд ли понимаете мои чувства. Я прошу вас больше никогда не вмешиваться в жизнь Мнары. Оставьте нас в покое, пожалуйста. Здесь, на этом континенте, я нашла новый дом, семью, место, где меня принимают такой, какая я есть. Здесь меня не считают расходным материалом.

Мы долго обсуждали с Кайласом, Гарриком, Соулом, Йоханом и остальными, что мы можем сделать для Мнары за то, что она приняла нас в свою семью. По итогу приняли решение отправить вам наши записи, чтобы вы посмотрели на жизнь здесь, и осознали, что вам пора забыть этот архипелаг. Все заключенные здесь просят у вас прощения за войну, что они устроили, но у них не было выбора: надзиратели применяли физическую силу по любым поводам, заключение превратилось в ад, хотя должно было стать актом воспитания и прощения. Они позаботились о телах ваших солдат, а воспоминания их продолжают жить в сознании Звездочёта.

Жизнь здесь цветёт. О, и кстати, я стала учительницей! Но это не значит, что я перестала работать с Кайласом на кухне. А учительницей я стала случайно: я просто помогала Пекке читать. Он очень хотел научиться и постоянно задавал мне тысячу вопросов, на которые я отвечала. Постепенно другие дети тоже начали подходить ко мне, пока я не поняла, что каждый вечер в таверне собирается целая группа детей, которым я рассказываю о чём-то новом.

Теперь я учу их всякому. Они выводят свои первые буквы, и я вижу в их глазах тот же свет, который когда-то горел в моих, когда я была маленькой дриадой, познающей мир вокруг себя. Пекка еще и рисунок нарисовал для меня. На нём были нарисованы: я, он и Кайлас. Он нарисовал меня с огромными рогами и широкой улыбкой, а Кайласа — с хвостом и кухонной лопаткой. Я повесила рисунок на стену в своей комнате.

Иногда мы встречаемся с Йоханом на праздниках или ездим друг к другу в поселения. Во Фроствиге очень холодно, но в зимнее время года, когда моя кожа становится серой — холод мне ни по чем. Кстати, к огру я тоже ходила со своей серой кожей, но он только улыбнулся. Но это уже что-то! Я делаю успехи!

Мы останемся здесь, среди всех тех существ, которые стали нашей семьёй. Я не знаю, что вы решите делать с моим письмом и дневниками. Может, вы прочитаете их и выбросите, но я хочу, чтобы вы знали: я не жалею о своём выборе ни на секунду. Оставьте Мнару в покое, забудьте о её существовании. И я хочу, чтобы вы поняли одну вещь: если вы попытаетесь забрать то, что мы нашли, — вы встретите сопротивление. Мы — свободные существа, которые тоже имеют право на счастье. Вас больше никто не боится.

Мы свободны. Пусть ваша память о нас исчезнет. И пусть мы станем для вас просто историей, которую вы решите забыть.

С искренней надеждой, что вы оставите нас в покое,

Алатея.