В Боросево я забыл о существовании другой погоды, кроме жары. Огромная столица располагалась всего в десяти градусах к северу от экватора Эмеша, раскинувшись вдоль берега острова, который возвышался над бескрайним, но неглубоким морем, вдалеке от единственного на всей планете южного континента. Давно угасшая вулканическая деятельность оставила там следы в виде выбросов черной магматической породы, изъеденной временем, но твердой. Побежденные впоследствии норманские поселенцы когда-то основали свой планетарный фригольд вокруг столицы Толбаран, в которой теперь находилась резиденция лорда Перуна Веиси.

За время непродолжительной остановки в замке Веиси Глубинный Источник я многое узнал о доимперской истории Эмеша; об основанной на рыболовстве культуре и сети островных башен, что господствовала над планетой от столицы до сморщенных полярных шапок; о колонистах и первых контактах с умандхами; о партизанской войне и рыбацких джонках, утащенных на дно моря туземцами-колонами. Я узнал о завоевании, о десятилетней борьбе между фригольдерами и тремя могучими имперскими легионами под предводительством первого графа Матаро – лорда Армана, именем которого названа меньшая из двух лун планеты.

А еще я узнал о самом Калагахе.

Валка оказалась хорошим учителем, а если мне не хватало информации – что случалось крайне редко, – то сэр Эломас заполнял лакуны с изысканной краткостью. То, что я женюсь на Анаис Матаро, когда она достигнет совершеннолетия, неожиданно перестало быть тайной, превратившись в постоянный повод для шуток двух моих компаньонов. Они называли меня «милордом», продолжая заложенную Гхеном традицию насмешливо обращаться ко мне в имперском стиле.

Спустя четыре местных месяца после дуэли с Гиллиамом я шел следом за Валкой и новыми друзьями из исследовательской группы от крыла нашего шаттла в сторону поросших мхом камней, что возвышались над расщелиной Калагаха. Водоросли свисали с белых конструкций из пластика и акрилового волокна, облепивших, словно моллюски, черный камень, отчего возникало впечатление, будто бы мы идем по океанскому дну, а нависшие у нас над головами золотисто-серые облака – это рябящая поверхность моря. На этой широте дули яростные ветры, прочесывая воды и разбрасывая повсюду мельчайшие капли, покрывавшие все вокруг.

Но, по крайней мере, я снова чувствовал прохладу под открытым небом. Эмеш здесь больше напоминал Делос, мою родину. После всех этих лет в дивном новом мире я перестал ощущать гравитацию и вязкий, словно желатин, воздух в своих легких.

– Бел, Марос, на расчистку водорослей! – приказал сэр Эломас, скомкав обертку дешевого шоколадного батончика, и махнул рукой в сторону стоянки. – Я хочу, чтобы через час их сожгли на пляже.

Двое техников безропотно поспешили выполнять задание, а остальные принялись за разгрузку шаттла. Я составил компанию Валке и Тор Аде, безволосой женщине-схоласту из окружения архонта Веиси, стоявшим у подножия одного из базальтовых столбов – гексагональных колонн, изъеденных временем и отбрасывающих жуткие тени на покрытые мхом скалы.

Подул ветер, и здесь, на континенте Аншар, он обжигал холодом приближавшейся зимы. Я поднял воротник короткого камзола и наклонился навстречу бризу, с трудом продвигаясь вперед. Океан, который на экваторе был густо-зеленого, почти гнилостного цвета, мерцал теперь бледным аквамарином под серыми облаками, пылавшими золотом в преломленном солнечном свете. Две женщины стояли под защитой колонны, возвышавшейся над самой расщелиной – глубокой, почти прямой раной в земле. Вспомнив голограммы Валки, я предположил, что мы находимся прямо над развалинами Калагаха и черный глянцевый фасад, впервые увиденный в комнате ксенолога много месяцев назад, врезан в ту каменную стену, поверх которой мы смотрели. От этой мысли у меня сжалось сердце, я так ждал этого момента величайшего откровения, взбираясь на гребень, чтобы взглянуть на останки иной эпохи, раскинувшиеся, словно карта, под моими ногами.

– Понадобится еще около часа, чтобы привести лагерь в рабочее состояние, – сказала Тор Ада.

Она сутулилась и прятала руки в свободные рукава зеленой мантии, пытаясь защититься от холода:

– Нужно было остаться в шаттле. Ветер просто ужасный.

– А мне нравится! – усмехнулась Валка. – Напоминает родину.

Этой родиной, как я выяснил за долгое время, проведенное вместе, были каньоны Эдды, где ветры дули гораздо сильней, чем здесь, вынуждая местных жителей селиться в таких же расщелинах.

– Во всяком случае, это лучше, чем проклятая жара столицы, – вставил я, чувствуя, как мои темные волосы хлещут меня по лицу. – Нам хватит времени сходить вниз, пока все подготовят?

– Думаю, да, – ответила Ада, переминаясь с ноги на ногу.

Мы спустились по грохочущей металлической лестнице, прикрепленной к стене ущелья. Наши с Валкой сапоги громко стучали по сетчатым ступеням, зато шаги Ады казались почти бесшумными, их заглушали завывания ветра. Пелена облаков разошлась, и рубиновый солнечный свет искрящимися полосами падал на серый базальт. Я ощутил абсурдную тоску по своему старому камзолу, который носил дома, представив, как его полы хлопали бы по ногам и какую тень я бы отбрасывал в нем на базальтовую стену слева от нас.

А потом мы пришли на развалины, более черные, чем камни, среди которых они были построены, плавно вписавшись в окружающий пейзаж. Тысячу раз я пытался зарисовать эти постройки, изобразить колонны, арки и наклонные опоры, и каждый раз терпел неудачу. В моем старом блокноте остались шрамы от вырванных листов, немые свидетельства того, что мне не хватило мастерства художника.

Я перестал дышать, воздух высосало из меня вместе с солнечным светом, потому что камни Калагаха оказались темней любого цвета, который мне приходилось видеть, – темней моих волос, темней чернейших из всего черного мундиров Имперских легионов. Вход, приблизительно триста футов в поперечнике, возвышался над западной стеной ущелья, в самой широкой его точке. Ущелье опускалось ниже уровня моря, защищенное каменным выступом, который сдерживал воду большую часть года.

Какая странная сила – или какая раса – воздвигла это величественное сооружение в столь отрезанном от остального мира месте? Исполинский проход начинался с путаницы наклонных колонн, изогнутых арок и опор – иногда толще взрослого человека, а иногда тоньше волоса, – а затем уходил под углом вглубь, слой за слоем, постепенно сужаясь с трехсот футов в поперечнике до ширины обычной двери. Взгляд отказывался охватить его во всей сложности, блуждая туда-сюда, пока не терялся окончательно, словно в дремучем лесу.

– Они… Они… – Я не находил слов.

Зачем вообще было пытаться что-то сказать?

– Я знаю. – Валка коснулась моего локтя.

«Неправильные» – слово пришло ко мне извне, пробившись в мою голову из каких-то высших сфер.

– Они неправильные.

Тор Ада поспешила вперед по песчаному подножию скалы, шлепая ногами по еще не высохшим лужам. Здесь воняло протухшей рыбой, а вокруг и в самом деле валялись тут и там скелеты рыб, либо общипанные птицами, либо брошенные гнить. Я прижал ладонь к лицу, увы, вспомнив Гиллиама и его проклятый платок, и бросился за схоластом, охваченный непреодолимым желанием увидеть эти странные, потрясающие воображение развалины.

– Неправильные? – озадаченно переспросила Валка, шагая следом за мной.

Мы остановились у подножия лестницы. Тор Ада уже скрылась внутри. Со дна ущелья не было слышно шума нашей команды, готовившей место для лагеря на вершине скалы. Весь мир исчез, вся Галактика и вся Вселенная, за исключением того, что находилось в этом ущелье.

На голограммах, которые показывала мне Валка, все углы и линии казались совершенными, прямыми, четкими. Теперь нет. Каждая арка, каждый изгиб, каждая колонна этих сооружений из темного камня были искажены, искривлены, как базальтовые столбы в скалах возле нашего лагеря.

– Их геометрия… Никакой параллельности.

– Вы заметили?

Удивленно округлив глаза, Валка расправила свой красный кожаный плащ.

Двумя пальцами я показал на фрагменты, натолкнувшие меня на эту мысль.

– Эта балка короче тех, у основания, и они скошены кверху. Видите? Они должны быть параллельными, но они расходятся. Совсем чуть-чуть, но все же отклоняются, примерно…

– На ноль целых триста семьдесят четыре тысячных градуса.

Настала моя очередь растерянно заморгать:

– Как вы запомнили…

Она постучала себя по голове, затем остановилась на мгновение, когда порыв ветра пронес по ущелью тучу мокрого песка.

– Вы хотели стать схоластом, а сами спрашиваете такие вещи. Вы не забыли, что по возрасту я гожусь вам в матери? У меня было время потренироваться.

– Моя мать втрое старше вас, – огрызнулся я.

«Ученый и схоласт…» Не то чтобы в Демархии действительно были схоласты. Эти отдаленные миры не страдали под властью мерикани и не приучились бояться своих машин-деймонов, так что схоласты им не требовались.

– И эти руины все такие? Они везде… – Я изобразил две непараллельные линии.

– Когда-нибудь потом вы мне расскажете, как поняли это.

– Никакой хитрости. Я просто увидел, – пожал я плечами и обнаружил, что так и не поднялся на первую черную ступеньку, так как от одной мысли об этом у меня холодела кровь. Это место казалось порождением сна, потому что только в бессознательном состоянии можно представить такую черноту камней.

– Из чего они сделаны?

За все эти месяцы я так и не догадался спросить. Ну хорошо, живые впечатления ничем заменить невозможно.

В глазах Валки вспыхнул загадочный свет, и она присела на ступеньки лестницы, поглаживая блестящий камень. Растрепанные ветром волосы частично скрыли ее улыбку. Не жесткую, режущую без ножа, какой она часто пользовалась, не теплую, которую мне посчастливилось увидеть вечером после дуэли, а исполненную искреннего восхищения, детского восторга, загоревшуюся на ее строгом и решительном лице.

– Понятия не имею.

– Вы серьезно? – спросил я, усевшись рядом с ней на песчаное дно ущелья.

– Его не удается просканировать. – Валка провела рукой по поверхности камня, сметая с нее песок и оставляя полосу глубокого черного цвета. – Мы не смогли отколоть образец, и полевой анализатор… тоже ничего. Совсем ничего. Он просто черный.

– Что значит «просто черный»?

Она моргнула, ее радостная улыбка сменилась легким недовольством. Осознав свою ошибку, я попытался еще раз:

– Он просто черный?

На мгновение на ее лице снова мелькнуло веселье.

– Мы не можем определить его молекулярную структуру. Похоже, он ее вообще не имеет.

Я провел рукой по ступеньке лестницы, ведущей в темноту за наклонными колоннами. Хотя на камень падали солнечные лучи, его поверхность оставалась холодной и блестящей, как вино, но по виду он не отличался от обычных камней. В его гладком материале не чувствовалось никакого намека на глубокую тайну. Я прижал к камню ладонь, словно она была хитроумным прибором, с помощью которого можно узнать правду об этом загадочном материале. Мне показалось, что он был холодней, чем в других местах, я нахмурился и снова заводил рукой по ступеньке, словно зачарованный. Внезапно я охнул, словно кто-то пригвоздил мою ладонь к камню ледяным шипом. Холод. Особый вид холода, который полз вверх по моей руке к самому сердцу, проникая в каждую пору, в каждую клетку. Я вскрикнул и прижал руку к груди.

– Что случилось? – схватила меня за запястье встревоженная Валка.

Порыв ветра задержал мой ответ, мне пришлось прикрыть рот и наклонить голову, чтобы уберечься от песка. Валка все еще держала мою руку. Пальцы занемели от холода, ужасающего и жгучего. Горького. Я положил другую ладонь на руки Валки и бережно снял со своего запястья.

– Ничего особенного, – сказал я, когда ветер стих. – Просто он холодней, чем я ожидал. Это… напугало меня.

Между изогнутыми бровями Валки пролегла морщинка. Доктор прижала ладонь к блестящему черному камню, еще сильней нахмурилась и убрала руку:

– По-моему, он кажется теплым.

Она помогла мне подняться на ноги и двинулась вверх по ступеням, покачивая бедрами. Признаюсь, я наблюдал за ней несколько секунд и отвел взгляд лишь тогда, когда она обернулась.

– Вы идете?

Взволнованный одновременно и близостью Валки, и странностью дикого места, я посмотрел на свою руку. Ее покалывало от воспоминаний о холоде, мне это не почудилось. Я снова прикоснулся к ступеньке и не почувствовал ничего, кроме тепла нагретого далеким солнцем черного камня. Мой взгляд устремился к Валке, замершей на темной лестнице десятью футами выше. Черные стены окружали вход в развалины, и, созерцая их, я испытал резкий приступ головокружения, словно это было устье бездонного колодца, а я балансировал на самом его краю. Разглядев под аркой фигуру в зеленой мантии, я на какое-то быстротечное мгновение поверил, что там стоит Гибсон, но это была всего лишь Ада.

– Что вас так задержало? – спросила она.

– Наш мальчик любовался архитектурой, – ответила Валка, прикрывая мое приближение.

– Он мог бы заняться этим и внутри.

Ада резко махнула правой рукой, поторапливая нас, ее бледные глаза нетерпеливо сверкнули.

Я следовал за Валкой в тени колонн, мимо рядов свай и опор – это напоминало прогулку в паутине. Мы спустились по короткому пролету лестницы, и стены приблизились к нам. Ворота в дальнем конце прохода были чуть уже у основания, чем в верхней части. Только мой наметанный глаз художника мог заметить эту разницу, сводившую меня с ума.

– В ущелье есть и другие залы, – сказала Валка. – По большей части намного выше. Они все пустые, но главный комплекс здесь. Мы нашли еще входы – дальше, на высокогорье. Вентиляционные шахты или что-то в этом роде.

– Но ворота только одни?

– Ворота только одни.

Мы вошли внутрь и очутились в пахнущей солью темноте. Всего месяц назад эти темные коридоры находились под водой, и отпечаток моря еще сохранился в них. Воздух был холодным, но не настолько, как камни. Я ожидал увидеть просторный зал наподобие тех, какие могли бы построить мы, – с высоким сводом и колоннами, как снаружи. Однако внутреннее пространство оказалось низким и темным, освещенным только полосами фосфоресцирующей ленты, наклеенными на стены по обеим сторонам. Мы двинулись дальше, едва не задевая головами потолок. Валка достала из камзола карманную светосферу и, встряхнув, подкрутила регулятор мощности, прежде чем выпустить ее в воздух. Вероятно, устройство было тавросианского производства и заключало в себе какую-нибудь технологическую ересь, поскольку оно сразу пристроилось над плечом Валки и сопровождало ее, озаряя золотисто-алым светом черные стены.

Необычный камень – да и камень ли вообще? – отбрасывал свет назад сияющей радугой; от мерцающих на умбровой поверхности огней коридор казался светлей, чем на самом деле.

– Здесь только тоннели?

Тор Ада обернулась, прошуршав зеленой мантией:

– Есть еще залы и боковые ответвления, но они уходят довольно далеко.

– Вам не кажется, что это… странно? – нахмурился я. – Для чего они нужны? Это определенно не город.

Мы прошли, вероятно, уже на тысячу футов вглубь, но коридор и не думал расширяться.

– Вероятно, это своего рода храм, – ответила женщина-схоласт. – Священное место.

– Разве археологи не каждый раз предполагают религиозное значение того, что не могут объяснить?

– Именно так, – рассмеялась Валка.

Схоласт не оценила моей шутки и замолчала.

– Однако предположение Тор Ады очень правдоподобно, – добавила доктор. – Вы сами увидите.

Наконец мы вошли в круглый зал, напоминающий втулку колеса, с несколькими проходами, тянущимися вглубь Калагаха. Здесь мы и остановились, решив не идти дальше из-за нехватки времени. Валка жестом приказала светосфере занять позицию под купольным потолком, и та осветила россыпь округлых символов. Они выглядели точно так же, как те рельефные узоры, которые умандхи использовали в своих поделках. Символы покрывали весь потолок, соединяясь и накладываясь один на другой, так что взгляд терялся в их переплетении, как в хаосе колонн, что стояли снаружи.

Я смотрел на них разинув рот и только теперь начал понимать, почему никто до сих пор не расшифровал символы чужаков. Тихие умели говорить, но их слова затерялись во времени. В этих иероглифах – если они были иероглифами – не чувствовалось никакой структуры, никакой логики. Их создал чуждый и непостижимый разум.

– Ничего похожего я еще не видел. Они находятся здесь почти миллион лет? – Я покачал головой, сдерживая удивление. – А выглядят как новые.

Если величественные, воздушные храмы Капеллы заставляли зрителей поднимать глаза к небу, то тяжесть этого купола – такого близкого, что до него, казалось, можно было дотянуться рукой, – придавливала к земле.

Тор Ада одним духом выпалила целый список сведений об этом месте:

– Нижний уровень до сих пор остается затопленным; помпам придется работать всю следующую неделю…

Смысл ее слов едва доходил до меня. В это мгновение я превращался из осторожного скептика в истинно верующего.

– Умандхи никак не могли построить это, – выдохнул я.

Мое заявление оборвало на полуслове монолог Тор Ады, а Валка согласилась:

– Не могли.

– Это невероятно.

Я покачал головой, безуспешно пытаясь справиться с собственными руками. Зараженные ощущением сопричастности, они нетерпеливо двигались вдоль тела, требуя немедленных действий.

– Неудивительно, что вы не спешите предавать огласке свое открытие.

Вокруг этого места должны стоять кордоны службы безопасности. Или стражей Капеллы. Кто-нибудь, кто угодно. Возможно, Эмеш посчитали незначительным поводом для беспокойства, поскольку паломничества к этому отдаленному уголку каменистого Аншара были крайне редки. Возможно, Капелла недооценила то впечатление, которое могут произвести эти развалины на человеческую душу. Возможно, они просто ничего не знали. Мне представилось, как великий приор Лигейя Вас стоит в грязи, среди дохлой рыбы, у основания этой расщелины.

Я ощутил слабые отголоски того чувства, что испытал, сидя в комнате Валки, в Боросево. Люди, сьельсины… Тихие. Мы никогда не были единственной господствующей силой в Галактике. Какими бы странными и скромными в размерах ни были эти тоннели, они сбивали с меня всю спесь, заставляли вспомнить, что я – при всей своей родословной, при всей своей долгой семейной истории – всего лишь человек. Маленький человек в огромном, чуждом и пугающем космосе.

– Да? – сказала Валка в наручный терминал, пригнув голову и отвернувшись.

Я оглянулся на нее, удивленно приподняв брови. Схоласт поступила точно так же. Валка прижала палец к виску, прислушиваясь к наушнику с костной проводимостью, врезанному в кожу прямо у нее под ухом.

– Мы скоро будем, сэр.

Закончив разговор, она посмотрела на нас и объявила:

– Это Эломас. Площадка для лагеря расчищена.