Я стоял, глядя себе под ноги и сжимая в длинных пальцах бутылку кандаренского красного вина, которую Дориан помог мне вынести из погребов замка. Кровь стучала у меня в висках, что-то маленькое и надоедливое терло ногу в левом ботинке. Тишина затягивалась, и я неловко потоптался на месте, спрятав бутылку за спиной. Только спустя полминуты, когда, казалось, уже погасли все звезды и Вселенная остыла, дверной замок провернулся с металлическим скрежетом, задвижка заскрипела, и в коридор пробился розовато-золотой свет, рассекая клином причудливый узор на паркетном полу.

Из-за двери на меня смотрел, удивленно моргая, красивый сероглазый голый мужчина и пытался прикрыться пледом.

Запинаясь, я пробормотал извинения:

– Простите, мессир, я ошибся комнатой.

На самом деле я был уверен, что не ошибся, но все-таки, тактично отведя взгляд, продолжил:

– Я думал, это апартаменты тавросианской гостьи. Она переехала?

– Мессир Гибсон? – послышался голос из глубины комнаты позади обнаженного мужчины. – Что случилось?

Мое сердце… не могу передать словами, что с ним произошло. Оно не просто упало, а провалилось к ядру планеты. Я мельком взглянул на мускулистого молодого человека в дверях. Плебея, судя по легкой асимметричности во всем остальном безупречного лица, однако был ли он слугой или придворным – этого мне определить не удалось. Это не имело никакого значения. Он был ее любовником, и она забыла о нашей встрече. Тут появилась Валка – томная и легконогая, как кошка, ее золотистые глаза блестели в тусклом свете. Она торопливо натянула через голову длинную рубашку, темно-рыжие волосы рассыпались в беспорядке. На бледных щеках вспыхнул румянец, но в нем не было никакого смущения.

Пока я боролся с безмолвным криком души и пытался что-нибудь сказать, она охнула:

– Мы же договорились о встрече!

Она прижала руку к щеке, а другой коснулась спины мужчины в дверях.

– Да, договорились.

– Который час? – спросила она, переводя взгляд с меня на своего любовника, затем выдохнула сквозь зубы и сказала: – Тогда уходи. Иди давай!

Окончательно упав духом, я согнулся в поклоне, стараясь не показать разоблачающую меня бутылку с вином.

– Конечно, ми… доктор, – едва не употребив неправильное обращение к ней, я нахмурился еще больше, – извините.

– Да не вы! – щелкнула она пальцами и спросила мужчину: – Как твое имя? Мал?

– Мало, – сладким голосом ответил тот и обнял ее за тонкие плечи.

Мне хотелось кричать, но Валка отстранилась от него. Нахмурившись в свою очередь, мужчина проскользнул мимо меня, нисколько не смущаясь тем, что он не одет. Может быть, это был один из слуг, предназначенных для утех гостей-палатинов? Я вспомнил о гареме моей матери. Конечно же, граф тоже содержал такой гарем, хотя бы как символ своей власти.

– Позвоните, доктор, если я вам снова понадоблюсь.

Валка сверкнула раздраженной улыбкой и шлепнула мужчину по ягодицам. Он вздрогнул и голым поспешил прочь по коридору… Впрочем, ничего необычного в таком виде дворцового постельного слуги не было. Я поморщился. Как только Мало ушел, улыбка Валки тоже исчезла. Я посмотрел вслед мужчине, затем снова поклонился, теперь уже более холодно и официально.

– Доктор Ондерра, – у меня внезапно пересохло во рту и перехватило дыхание, – если вам угодно, я зайду в другой раз.

– Нет, вовсе нет!

Она провела пальцами по волосам и придержала дверь для меня:

– Заходите. Это моя вина – я запуталась со временем. – Она прикусила губу. – Хотите что-нибудь выпить?

С настороженной неуверенностью я достал из-за спины зеленую бутылку:

– Доктор, с вашего позволения, я принес с собой.

В углу комнаты располагалась кухонька со столом с керамическим покрытием холодного матового цвета и газовой плитой. Я подошел к дивану со скомканными одеялами и разбросанной одеждой Валки… и Мало. Не знаю, почему это меня так нервировало. Я и сам точно так же мог бы воспользоваться дворцовыми сексуальными услугами, если бы захотел. Но я ни разу этого не делал. Темные портьеры на двух высоких окнах закрывали темно-багровое небо, пропуская лишь немного света. Шарообразные светильники, красиво развешанные под потолком, словно бумажные фонарики, горели так же тускло, как пробивающаяся из-за туч луна.

Валка посмотрела на бутылку кандаренского и показала на буфет в углу ее небольшого жилища, рядом с кухней:

– Наливайте. А я пока поищу кое-что.

Она неторопливо направилась к сводчатой двери в заднюю комнату, а я отыскал штопор и бокалы. Признаюсь, я смотрел ей вслед – как она шла, покачивая бедрами, – со смущенной откровенностью, свойственной всем молодым людям, когда они думают, что никто этого не замечает.

– Вижу, вы освоились в столице, – крикнул я со своего места возле стола.

– Что, простите? – зазвенел из соседней комнаты голос Валки, несколько напряженный из-за поисков.

– Я говорю, вы освоились в столице.

Некоторое время спустя доктор вернулась с наручным терминалом и кучкой информационных кристаллов. Положив все это на стол возле дивана, она ответила:

– Я бы так не сказала.

Она быстро привела себя в порядок и расчесала волосы, хотя по-прежнему была одета в свободную длинную рубашку. На груди и левом рукаве я заметил изображение призрачного черепа, окутанного дымом, над названием какой-то тавросианской музыкальной группы. Валка успела надеть брюки из эластичной ткани, какие обычно носят на тренировках. Они ей очень шли.

С настойчивостью, которую многие молодые и глупые люди принимают за деликатность, я уточнил:

– Я имел в виду вашего партнера.

– Что? – Валка опустила один из кристалликов в считывающий разъем терминала и включила проектор. – Ах, Мало! – Она фыркнула. – Он просто… ну да, он хорош.

Я почувствовал себя немного лучше и передал ей вино. Она приняла бутылку с благодарным поклоном как раз в тот момент, когда голограмма достигла лазерной четкости.

Закинув длинные ноги на стол, Валка подняла бокал и сказала:

– Я не нарочно заставила вас ждать, – и, положив теплую ладонь мне на предплечье, добавила: – Простите.

Кивнув, я отпил немного вина, стараясь не думать о ее партнере, будь он дворцовым слугой или кем-то другим.

– Все в порядке. Мы все порой о чем-то забываем.

– Только не я. – Она произнесла это без хвастовства, просто как неопровержимый факт. – Должно быть, я просто потеряла чувство времени.

Она искоса посмотрела на свои колени, словно показывая, что сейчас не самое подходящее время для столь щекотливого разговора. Я изо всех сил старался не покраснеть, укрепляя себя мыслями о Кэт, которые быстро справились с моей страстью, оставив вместо нее глубокое болезненное чувство вины.

– Как у вас дела?

Мы продолжали в том же духе еще две-три минуты, затем Валка взяла со спинки дивана одеяло и накрылась им.

Воспользовавшись затишьем в разговоре, я сказал:

– Меня беспокоит один вопрос.

– Только один? – Она насмешливо выгнула бровь.

– В настоящий момент, – смущенно хмыкнул я.

Мы обменялись понимающими улыбками, и я спрятался за своим бокалом.

– Вы говорили, что Калагах построен из камня, но когда мы были в Улакиле… умандхи… в общем, мне показалось, что они не способны возводить сложные сооружения.

Какое-то мгновение Валка с ледяной неподвижностью наблюдала за мной. Затем, словно паук, почуявший колебание паутины, резко поднялась, и одеяло слетело с ее плеч на пол.

– Вы ведь так и не видели мои голограммы!

Она снова вышла в дальнюю комнату, вернулась с планшетом и положила его на сервировочный столик возле дивана:

– Я собиралась показать…

Просмотрев несколько картинок, она щелкнула переключателем на корпусе прибора:

– Вот он, Калагах.

Конусная развертка лазерного луча показывала нам снятые со спутника изображения комплекса зданий, построенных в глубокой расщелине между скалами из столбчатого базальта, – следов древней эпохи давно угасшей на Эмеше вулканической активности. Валка описала мне координаты и размеры этого места, прогоняя по кругу одну голограмму за другой и лениво жестикулируя свободной рукой. Она сыпала фактами и цифрами с нарочитой небрежностью, совершенно не вяжущейся с объемом хранящейся в ее памяти информации, достойным даже схоласта.

Затем она перешла к снимкам с земли, показывающим более точную геометрию, чем природные очертания базальтовых колонн, – плоская поверхность из похожего на обсидиан черного камня выгибалась колоннами и арками, словно оживший сон безумного математика. Это выглядело… как бы точнее сказать? Развалины не казались частью окружающих скал. Словно некий архитектор-гигант расставил их здесь, следуя неисправной компьютерной программе, из-за какой-то ошибки считывания врезав фасады прямо в толщу скал.

– Это великолепно, – выдохнул я наконец; несомненно, я увидел одно из Девяноста девяти чудес Вселенной или не внесенное в список сотое. – Когда, вы говорите, его построили?

В глазах Валки вспыхнули искры, и она откинулась на спинку дивана:

– Интересный вопрос. Определить возраст довольно затруднительно. Материал построек похож на обсидиан, но гидратацию провести невозможно из-за того, что это место периодически затоплялось. И в любом случае она позволит установить лишь возраст самого материала, и там нет ни следов строительного раствора, ни органических соединений. Ни красок, ни пигментов. Ни захоронений.

– Но у вас же есть какие-то предположения?

– Да, есть. Исходя из возраста окружающих пластов, – сказала она, ободряюще улыбнулась и спросила: – А как вы сами думаете, сколько им лет?

Как-то раз, еще мальчишкой, я отправился с дядей Люцианом посмотреть на старый город, построенный колонистами в первые столетия освоения Делоса. Они не были богаты и, не считая нескольких построек из сборных конструкций, все остальное строили из местного гранита. «Знаешь, камни для строительства Обители Дьявола добывали из того же месторождения, высоко в горах», – сказал мне дядя. Но в том городе камни были грубо обработаны и плохо подогнаны друг к другу, и хотя приказом наместницы эти постройки объявили охраняемой территорией, их возраст сразу бросался в глаза. Развалины сооружений иной расы напомнили мне этот полуразрушенный город, наполненный прахом веков и призраками давних времен.

– Пять-шесть тысяч лет? – предположил я, прибавив пару тысячелетий на всякий случай.

Ксенолог покачала головой, откинула назад волосы и сказала:

– Нет.

– Больше? – удивился я. – Но конечно, не старше… двенадцати тысяч лет.

– Нет, – улыбнулась она еще шире.

– Двадцать тысяч?

– Адриан, – она произнесла мое имя, словно имя ребенка… словно я был ребенком, – этим развалинам больше семисот тысяч лет. Возможно, больше миллиона.

Я едва не задохнулся, секунд десять ловя воздух ртом, словно рыба.

– Как?

Я даже не смог сформулировать свои вопросы. Как могли развалины выстоять так долго? Из чего они на самом деле были построены? Как они пережили сезонные наводнения в течение всех этих бессчетных эпох? Я заговорил почти неосознанно, настолько поглощенный собственными мыслями, что не замечал окружающего.

– Умандхи не могли это построить. Это делало бы их… намного старше нас. Они должны были развиться больше, чем мы…

Но суровая правда продолжала смотреть на меня с лазерного изображения.

– Они не могли построить ничего подобного. У них нет нужной технологии.

Валка остановила поток моих слов:

– И поэтому мы должны вернуться к Филемону и его «Неестественным грамматикам».

– Вы же не станете всерьез утверждать, будто бы умандхи оставались статичной культурой на протяжении по меньшей мере полумиллиона лет? Нам самим не намного больше четверти миллиона, и…

Я развел руки, пытаясь показать огромный размах человеческой цивилизации, как если бы мои растопыренные пальцы могли охватить все планеты, все звезды и всю Тьму между ними. Валка огорченно пожала плечами и отвернулась, теребя край рубахи. Уже не в первый раз мне показалось, что она недоговаривает о чем-то важном. Я вспомнил нашу недавнюю встречу с работорговцем Энгином и заговорил снова:

– Возьмем, к примеру, кавараадов. Этнография Чемачандры – как она называется? – Я никак не мог припомнить название книги и в конце концов сдался. – Он описывает кавараадов из префектуры Маттар на Садальсууде как культуру, приблизительно соответствующую нашему бронзовому веку. Вот почему он настаивал на охраняемом статусе планеты, когда дом Родольфо заявил о своих правах на нее.

– О своих правах… – повторила Валка, с кислым видом отхлебнув вина.

– Но раса кавараадов всего на пятьдесят тысяч лет моложе нашей! – возразил я. – Уверен, вы не станете объяснять разницу только тем, что они говорят.

– На самом деле поют.

Валка выплеснула остатки вина с такой беззаботностью, что я невольно поморщился – эта бутылка стоила не меньше, чем флайер.

– У них нет губ, – сказала она, – и они двигают диафрагмой, будто кузнечными мехами, изменяя высоту звука.

Свободной рукой она надавила на воображаемую мембрану в воздухе, словно играла на волынке. Удачное сравнение для тех, кто никогда не слышал, как поют кавараады.

– Значит, вы их видели? – Я подался вперед с еще большим интересом, поскольку она затронула самое большое увлечение моей юности. – Видели кавараадов?

– Я провела целое лето на Садальсууде, – ответила Валка, сверкнув в темноте белозубой улыбкой, и потянулась к бутылке наполнить свой бокал. – Кстати, что это за вино? Довольно неплохое.

– Чистейшее буйо эрцгерцога Маркаряна. Полагаю, девятьсот шестьдесят девятого года. – Я взял у нее бутылку и развернул этикеткой к себе. – Точно!

– Маркаряна? – она удивленно округлила глаза. – Это же целое состояние!

– Лорд Дориан добыл его для меня из погребов своего отца.

Валка на миг ошеломленно застыла, и я оставил в покое огромную ценность вина. Этим вечером я рассчитывал на другой разговор.

– Я сказал, что это для леди.

Ее лицо помрачнело, и я поспешил добавить:

– Но не сказал: «Для доктора».

Я отвел взгляд, пряча свое смущение за длинным бокалом. Мы замолчали. Только слабое, едва слышное жужжание голопроектора Валки нарушало неловкую, напряженную тишину. Наконец мои нервы не выдержали. Возвращаясь к прерванному разговору, я спросил:

– А вы видели на Садальсууде Шагающие башни?

Вместо ответа она склонилась над терминалом и набрала несколько команд. Мгновением позже висевшая в воздухе голограмма исчезла, сменившись плоским изображением улыбающейся Валки, стоявшей с рюкзаком за плечами на гребне горы. За ней на соседнем горном хребте возвышался ряд черных каменных башен, словно шипы на спине дракона.

– Я путешествовала вместе с караваном из Маттара в Порт-Шилл, – она переключилась на следующее изображение с запряженными волами повозками, – не могу поверить, что вы все еще заставляете животных делать такие вещи.

– Именно ради этого они и были одомашнены на Земле, – ответил я, не обращая внимания на ее укор. – Наверное, это было удивительное путешествие. А внутри башен вы побывали?

Я никогда не видел голограмм этих башен, а сообщения о них, которые мне доводилось читать в детстве, по большей части не заслуживали доверия.

– О нет, – сказала Валка. – Это скорее обелиски, чем башни. Кавараады перетаскивали эти огромные глыбы из долины и устанавливали вдоль хребта.

На следующей голограмме был Гигант – ростом приблизительно в тридцать футов. Его серая кожа напоминала сырую глину, а лицо казалось одной черной ямой. Понятия не имею, как он мог видеть с этим зияющим отверстием вместо лица. Голограмма ожила, и огромное создание неуклюже зашагало в лес, быстро превратившись в карлика рядом с древовидными грибами. Голограммы начали быстро сменять друг друга, показывая картины путешествия Валки. На одном изображении был крупный план башни. Построенная из таких же черных камней, как мой дом, она казалась частицей ночи, настолько темной, что я не мог разглядеть подробности. Что-то в ней встревожило меня, но на языке уже вертелся другой вопрос, и я вернулся к прежней теме:

– При всей моей любви к Тору Филемону не уверен, что его теория все объясняет. Если Калагах действительно такой древний, как вы говорите, здесь что-то… что-то не так…

Я собирался порассуждать об умандхах, но неожиданно понял очевидный факт. Когда я снова заговорил, тихим и безжизненным, исполненным страха голосом, в моих словах прозвучала только сама суть:

– Умандхи не могли построить Калагах, так ведь?

Выражение лица Валки было совершенно непроницаемым. Я не обольщался надеждой, что мои слова удивили ее, но эта женщина всегда оставалась для меня загадкой. Они сидела с отсутствующим видом, словно поглощенная шумом в дальней комнате. Наконец она покачала головой и потянулась к бутылке буйо:

– Я так не считаю.

– Вы так не считаете? – с нажимом повторил я.

– Нет, – сказала она уже тверже, – умандхи прошли всего лишь полмиллиона лет от истоков эволюции.

Смутная тревога, возникшая при виде Шагающих башен, все еще охватывала меня, словно плащ, зацепившийся за острый выступ. Я выпрямился и заявил:

– Они одинаковые!

– Кто? – Теперь Валка уже выглядела удивленной.

– Башни, Калагах… готов поклясться, что и храм Атхтен-Вар на Иудекке. Считается, что он тоже построен из черного камня. – Я указал на Валку пальцем. – Вы были в Атхтен-Варе! Вы изучаете не умандхов и кавараадов. Вы изучаете…

Я замолчал, глядя сквозь изображение Шагающей башни Садальсууда, дерзко возвышающейся в лучах двойного солнца. На мгновение забыв о том, что говорю ересь, я выдохнул:

– Это все одна и та же культура, правильно? Одна раса.

Я словно бы погрузился в фугу, в своего рода религиозный экстаз. Говорят, наши предки, поднимая глаза к небу от лона Земли, спрашивали, одиноки ли мы во Вселенной. Мы не были одиноки. Но это. Это…

Мы не были первыми.

Краеугольный камень религии Капеллы был – и остался – ложью. Я почувствовал, как весь мир вокруг меня сжался. Я сделался мельче атома, раздавленный весом времени и пространства, и все человечество сжалось вместе со мной. Все его гордые короли с императорами, великие воины, поэты и художники, фермеры и корабельщики, все его великие свершения и не менее огромные злодеяния. Все они исчезали в свете только что сделанного вывода. И он был подтвержден, переведен для меня в непреложный закон природы всего одним освящающим словом Валки:

– Да.

Да.

Капелла все знала. Капелла обязана все знать, иначе зачем она так следила за нашими словами и нашими мыслями, во имя наших душ? Этот факт угрожал самим основам их веры, их власти, и поэтому они тщательно охраняли его, ограничивая путешествия между мирами и доступ к инфосфере. Доступ к инфосфере. Терминал Валки не был подключен к планетарной сети – секретный, неконтролируемый. Но от самой этой мысли кровь застыла в моих жилах. Мы говорили ересь.

Я представил себе, как инквизиция отрезает языки, мысленно увидел татуированные и заклейменные лбы. Вспомнил сидевших под мостами ослепленных и сгорбленных мужчин и женщин, протягивающих руки за милостыней, их лица с темными крупными надписями «ЕРЕТИК» на лбу, их содранную кожу на щеках, расцарапанных от боли. Как часто я видел и в Мейдуа, и в Боросево этих людей, чью правду вырезали ножи катаров, превратив в слухи и легенды, шепотом пересказываемые в толпе? Слишком часто. Я умолк, понимая, что непоправимое уже свершилось, что нас с Валкой скоро поведут на допрос и, по крайней мере, я сам присоединюсь ко всем этим калекам на ступенях того самого городского храма, где мы когда-то попрошайничали вместе с Кэт. Мне чудилось, что в комнату вот-вот, вышибив дверь, ворвутся стражники.

Но ничего не произошло. И Валка, несмотря ни на что, казалась совершенно спокойной. Разумеется, она отдавала себе отчет в том, что мы говорили. И должна была понимать, чем это обернется. Но она лишь улыбалась мне и попивала бесценное вино.

Это было совершеннейшее безумие. Я услышал голос – свой собственный голос – продолжавший говорить о запретном:

– Как вы их называете, – я сделал вялый жест рукой, едва не расплескав вино, – этих строителей?

Валка подняла глаза к потолку, словно читая слова, написанные на своде ее черепной коробки:

– Ke kuchya mnousseir.

– Мрачные?

– Тихие, – поправила она. – Мне не стоило вам об этом говорить.

Ее голос изменился, стал почти деревянным, как будто она все время подыскивала нужные слова.

– За дипломатическими апартаментами официально не наблюдают, но я не доверяю вашим бюрократам.

В более привычной ситуации я мог бы и поспорить. Это был дворец, резиденция палатина. Каждая комната в нем должна находиться под наблюдением. И каждый человек. Но когда угас следующий день, а за ним и следующий, но нас не схватили и не начали пытать, мне пришлось согласиться с тем, что Валка права. Однако в тот момент жажда знаний, повинуясь которой я отправился в тюрьму колизея и угодил в руки к Балиану Матаро, пригвоздила меня к дивану, словно бабочку к листу картона.

– Почему вы называете их Тихими? – Я прикусил губу, с тревогой оглядываясь на дверь. – Это звучит несколько… театрально, вы не находите?

«И я бы знал об этом».

– Потому что все их постройки – здесь. На Садальсууде, Иудекке, Рубиконе, Озимандии, Малкуте и так далее – там ничего нет.

– Что, простите?

– Ни инструментов, ни кораблей, ни каких-либо других артефактов, – говорила она, не отводя янтарно-желтых глаз от моего лица; в любом другом случае я бы этому только обрадовался, но тогда от ее взгляда у меня холодело внутри. – Только сами постройки. Они немые. Тихие.

Нас накрыла еще одна волна молчания, и, пока мы сидели в безмолвии, я усваивал ту информацию, которую Валка позволила мне усвоить. Что-то из сказанного ею расставило все по местам, и я спросил:

– Значит, никаких останков? Серьезно? – Я снова взял бокал с вином. – Как такое возможно? Куда они исчезли?

Так невыразительно пожать плечами, как это сделала Валка, нужно было еще постараться.

– Понятия не имею. Но это сильно облегчает задачу Капеллы.

– Вы подозреваете, что это они обо всем позаботились? Забрали все, что там было?

– Что? – Сверкающие глаза Валки стали большими, как блюдца. – Да нет же! Это невозможно! Мессир Гибсон, в вашей Капелле служат люди, а не боги.

Она прищурилась, а я едва сдержался, чтобы не скрипнуть зубами:

– Капелла не моя.

Слабый звук, зародыш смеха, сорвался с губ Валки.

– Как скажете, варвар.

Я уже собирался огрызнуться в ответ, но взглянул в ее улыбающиеся глаза и только тогда понял, что она произнесла это слово мягко, почти дразняще.

Застигнутый врасплох, я продолжил, заикаясь:

– Но ведь останки не могли исчезнуть. Они должны были что-то делать со своими умершими. Должны были оставить…

– Ничего, – оборвала меня Валка и снова пожала плечами. – Ничего, мессир Гибсон. Только сами постройки.

Я нахмурился, но не нашел слов и лишь отхлебнул вина, чтобы скрыть свою растерянность:

– Этого не может быть.

– Но это правда.

– Совсем ничего?

– Только резьба, – Валка махнула рукой, потом еще раз и еще, с каждым жестом меняя голограммы, – резьба, о которой я вам рассказывала и которой подражают умандхи своими цепочками узелков.

Еще одним движением руки она наколдовала изображение этой резьбы, хотя я и так хорошо ее помнил и даже зарисовал в своем блокноте.

– Совершенно не поддается расшифровке, разумеется, – пояснила она.

У меня упало сердце.

– Неужели никто не знает, как ее прочитать? И за пределами Империи тоже?

– Я ни о чем таком не слышала. Какие-то недобросовестные схоласты пытались это сделать, но не предложили никакой теории о том, как эти символы соотносятся с устной речью, а если соотносятся, то… – Она умолкла на полуслове.

– Это проблема Розетты, – заключил я.

Я заметил ее удивленно приподнятые брови и рассказал, что на Земле когда-то существовал народ, чью письменность никто не мог прочитать. До тех пор, пока не был найден монумент, на котором древние письмена сопровождались параллельными текстами на двух других, известных языках того времени. Он стал своеобразным ключом, позволившим открыть тайны письменности этой исчезнувшей империи.

– А самое странное, – торопливо добавил я, чтобы утаить бурлящие в груди эмоции, – что эти иероглифы были вовсе не идеограммами, а системой связанных логограмм с элементами алфавита… Что такое?

Валка улыбалась мне. Не только одними глазами, но настоящей улыбкой, которая продержалась всего мгновение, а затем погасла под тяжестью моего взгляда.

– Ничего, – покачала головой Валка.

– Но зачем было прилетать сюда? – Я неопределенно махнул рукой в сторону мерцающей голограммы с изображением каменных фасадов Калагаха, черных и гладких, как чистое стекло. – Есть много других мест за пределами Империи, где Капелла не обладает такой властью.

Наконец она ответила:

– Но нет таких, что не контролировались бы экстрами.

Слова прозвучали невнятно, поскольку рот ее был наполнен крепким вином дома Маркарянов. Валка ткнула в меня пальцем:

– Единственными варварами во Вселенной, которые еще хуже вашей породы.

Она фыркнула, но я так и не понял, презрительно или насмешливо.

– Моей породы? – переспросил я, прекрасно понимая, кого она имеет в виду, но эта реплика давала мне возможность отделить себя от остальных.

Снаружи, за узким окном, прошипел на заходящее солнце орнитон.

– Соларианской империи, – уточнила Валка.

Я поджал губы, зацепившись за обломанный край резца – память о схватках на Колоссо:

– Мне мало что известно об экстрасоларианцах.

Я не знал, как продолжить этот разговор, и решил свернуть в другую сторону:

– Так, значит, эти… Тихие… они и есть предмет ваших исследований, а вовсе не умандхи?

Доктор Ондерра сделала еще один, более размеренный глоток, осознавая теперь ценность вина. Затем решительно кивнула и отбросила со лба волосы, на мгновение задержав пальцы в темно-рыжих локонах:

– Как скажете.

– Я все еще не верю, что это тайна, что это правда.

– Ваши великие дома скрывают всю информацию, – сказала Валка. – Они контролируют доступ к инфосфере и ограничивают путешествия между мирами, разрешая их лишь немногим избранным, и позволяют Капелле на каждом шагу применять грубую силу. Вы и не могли ничего знать.

– Мы… Великие дома ничего не позволяют Капелле. Она действует самостоятельно. Инквизиция скорее предпочтет уничтожить планету, чем допустит распространение ереси. И у нее есть средства для этого. Эпидемии, атомики, оружие, оставшееся от мерикани. Эта штука, доктор, способна расколоть планету.

– Ересь… – гаркнула Валка совершенно не по-женски.

– Правда – это преступление[23] и так далее.

Я махнул рукой, пытаясь припомнить, откуда взял эту цитату. Гибсон наверняка сказал бы, но его больше не было со мной.

– Грех, – сказала она, и ее лицо превратилось в мрачную маску.

– Прошу прощения?

– Вы, имперцы, приравняли друг к другу грех и преступление. Вы не способны увидеть правду, даже если она будет танцевать перед вами обнаженной.

– Я способен, – с вызовом заявил я, но в манеры Адриана Гибсона прокрались остатки прежней надменности палатина Адриана Марло. Я посмотрел на все еще предательски мерцающее в воздухе голографическое изображение.

Валка поднялась, оставив пустой бокал на сервировочном столике между нами.

– Может быть, вы и способны – в этом случае.

Мгновенно отбросив всю тактичность, я спросил:

– Почему они не убили вас?

– Что, простите? – оглянулась она на меня через плечо.

– Вам известно все это! – Я показал на мерцающую голограмму. – Не могу поверить, что они позволят вам… спокойно ходить по имперской земле, дышать имперским воздухом.

– Вы считаете, что и воздух принадлежит вам?

Твердый акцент Валки усилился, делая ее еще более странной, еще более чужой.

Я отмахнулся от этого ощущения со всей возможной решительностью:

– Капелла не допустит распространения ереси. Если им известно то, о чем вы мне рассказали… – Зачем я это говорил? Разумеется, они все знали. – Мы оба должны умереть. Даже хуже, чем просто умереть.

Я с трудом удержался, чтобы не пуститься в описание того, что означает «хуже, чем просто умереть».

Валка повторила свой характерный жест, уставившись в потолок, почесала затылок и резко выдохнула. Подошла ближе и положила руку мне на шею. Я вздрогнул, но тут же расслабился.

– Они ничего не узнают, Адриан. Не беспокойтесь, – улыбнулась она, но той улыбкой, которую взрослые берегут для несмышленых детей. – Я здесь уже много лет. Я рассказала все Эломасу в этой же комнате, – ее лицо изменилось, превратившись в насмешливый лик луны, – и с ним ничего не случилось, не так ли?