Парад проходил под ложей графа под оглушительные воинственные звуки труб и барабанов, усиленные динамиками дронов, что повисли над головами публики. Я стоял в дальнем углу ложи, потягивая из бокала красное кандаренское вино под тенью полосатого навеса, и наблюдал за тем, как граф и его супруг приветливо машут руками. Анаис была вместе с ними. Молодой лорд Дориан, в честь дня рождения которого и устраивалось празднество, ехал на колеснице во главе колонны в полном боевом доспехе, покрытом золотой и зеленой глазурью, в заколотом на плече белом плаще, держа в руке сверкающий меч из высшей материи.

Я почти не видел его.

Вместо него я видел Криспина, моего брата, в черно-красном доспехе гордо шествующего по колизею Мейдуа, в то время как отец и мать – разве она вообще была там? – следили за ним из той же ложи, где стояли Балиан и Лютор. Вместо Тора Владимира и канцлера Огир я видел сэра Феликса и Тора Алкуина. Вместо поджарой дамы Камиллы, с ее жестким взглядом, я видел Робана, когда-то спасшего мне жизнь. Только присутствие Земной Капеллы осталось неизменным: две фигуры в призрачно-черных, темней самого космоса, ризах с переливающейся белой отделкой. И действительно, если бы не уродство капеллана Гиллиама, он сам и его высокая крючконосая начальница, великий приор Эмеша, вполне могли бы сойти за Северна и старуху Эусебию.

Эта женщина – Лигейя Вас – была естественной матерью Гиллиама, но со временем стала выглядеть совсем неестественно. Я старался не обращать внимания на ее высохшее лицо, на длинную серебристо-белую косу, словно шарф обвивающую плечи, на узловатые пальцы, покоящиеся на трости. Я пытался, но так и не смог разглядеть в ней женщину-палатина, которая по своей воле выносила и родила ребенка. С другой стороны, кто смог бы увидеть жизнь в этом высохшем лице? Уж точно ни один молодой человек.

Ни один молодой человек не увидит в старости ничего, кроме разрушений, причиненных Временем.

Над процессией затрещали фейерверки, выпущенные гоплитами в парадных доспехах. Они раскрасили сумерки ярко-зелеными, мягко-золотистыми и алыми падающими звездами. Каждая цветовая волна сопровождалась мощным толчком, сотрясавшим барабанные перепонки. Звуки взрывов тонули в криках толпы и грохоте музыки, так что их легче было ощутить, чем услышать.

«Сфинксы Боросево» – гладиаторы, в боях с которыми я провел два года, – стояли на повозке позади Дориана, снаряженные для предстоящей схватки. За ними на таких же колесницах ехали главы домов, принесших вассальную клятву графу Матаро: Меллуанов, Кваров и Веиси, а также рыцарь-трибун по имени Смайт, представлявшая вместе со своими офицерами Имперские легионы. За повозками следовал отряд гоплитов в цветах дома Матаро, а за ними маршировала целая центурия имперских легионеров в безликих шлемах кремового оттенка, окруженная двойной шеренгой музыкантов и мортирами для фейерверка.

Осушив бокал, я оставил его на каменных перилах и пробился в поисках удобного места для обзора сквозь толпу придворных, кивнув на ходу леди Веиси. Говорили, что после постановочных поединков Дориана с гладиаторами состоится групповая схватка. Дориан должен победить, но так, чтобы никто не усомнился, что это был честный бой. Но перед всем этим появятся катары со сьельсином, извлеченным из темницы лишь затем, чтобы принять смерть во время торжественного жертвоприношения. Я не беспокоился за юного нобиля. Он был вполне порядочным человеком, но таким же скучным и бесцветным, как его сестра, правда, без малейшего намека на ее коварство.

Меня больше тревожила групповая схватка. Не прошло и месяца с тех пор, как я сам был мясом. И теперь не испытывал уверенности в том, что готов снова увидеть прежних товарищей: Паллино и Гхена, Хлыста, Сиран и всех остальных. Оставалось только надеяться, что они не будут сражаться в этот день.

– Должно быть, вы здесь как дома.

Я узнал акцент еще до того, как увидел ее.

– Доктор Ондерра! – сказал я, пытаясь перекричать шум в ложе, оглушительный рев толпы и грохот шествия. – Нет, вовсе нет.

По правде говоря, мне трудно было представить, чтобы кто-то сильнее, чем я, чувствовал себя не в своей тарелке в этот день на Колоссо. Я должен был сам взяться за оружие, а не прохлаждаться в компании нобилей. «Нобилей». С каких это пор я стал считать себя кем-то иным?

– Значит, вы скучаете по всему этому? – нахмурилась она, услышав мой ответ.

– Ни в коем случае, но я предпочел бы оказаться там, а не здесь. Хотите вина?

Я схватил два бокала с проплывающего мимо подноса и предложил один ей. Валка бережно приняла его и задумчиво втянула щеки. Я наклонился к ней и почти прокричал:

– Простите, что я так и не пришел посмотреть на те голограммы, о которых вы говорили. Граф поручил мне обучить его детей тонкостям джаддианского этикета. Мне сказали, что на будущий год он ожидает посланника с Джадда.

Эта была лишь часть правды. На самом деле я просто боялся показать себя перед ней еще бо́льшим дураком.

– Так вы… – она осеклась, – были дипломатом или кем-то в этом роде, до того как… – Она показала на парад, огибающий поле бойни.

На повозке артистка пела в микрофон, одновременно выделывая разнообразные коленца. К этому времени воинственные гимны оркестра утихли, смешавшись с пронзительными аккордами синтезаторных гитар, аккомпанирующих певице.

Воспоминания вызвали на моих губах болезненную улыбку, я заставил себя отпить вина, чтобы скрыть эмоции, и отвернулся:

– Я мог бы им стать.

Как бы ни привлекала меня эта женщина, я не собирался рассказывать ей историю своей жизни. Это непростая задача даже для старика, к тому же место и время были не совсем подходящими.

– Но планы… меняются.

Уверен, что она бы все поняла, если бы я объяснил ей. Она же из Демархии и должна разделять мое отношение к Капелле. Я оглянулся на сгорбленную фигуру Гиллиама Васа. Кое-где на Делосе – при дворе наместницы, к примеру, – такое отродье с готовностью предали бы огню сразу после рождения. Глядя на Гиллиама, я начал понимать этот обычай – настолько сильно меня тревожил этот человек. Я справился с этим ощущением, не зная точно, вызвана ли моя неприязнь его уродством, или характером, или же тем и другим вместе. Каким простым представлялся мне мир в те дни, когда я думал, что каждый враг должен быть таким же ущербным снаружи, как и изнутри.

С тех пор я узнал, что бывает иначе.

– С планами всегда так, – сказала доктор и, сделав глоток, одобрительно кивнула.

Она наклонилась ко мне, больше для того, чтобы избежать подслушивания, чем ради какого-то сближения, и произнесла театральным шепотом:

– Вам не кажется, что это слишком пышно для вечеринки по случаю дня рождения?

Для палатина, будущего правителя планеты, было скорее слишком скромно, но, с другой стороны, Эмеш ведь не Делос, или Арес, или Ренессанс, или какой-то еще из старых миров. Я мог бы и не согласиться, но лишь понимающе махнул рукой:

– Палатины любят пышные вечеринки.

– Дома мы просто напиваемся в хлам.

– Мы тоже, – я сдержал смешок и поднял бокал с вином, – думаю, так поступают везде.

Валка посмотрела на парад внизу:

– Говорят, что эвдорцы не пьют.

– Напомните мне, чтобы я никогда не путешествовал с эвдорцами, – с невозмутимым видом произнес я, и женщина коротко рассмеялась.

Как бы подчеркивая удачную шутку, я отпил вина и усмехнулся в наступившей тишине.

Один из гостей – высокий мужчина, по всей видимости палатин, в землистого цвета костюме с белой отделкой, – протиснулся сквозь толпу и поднял руку:

– Валка!

Несмотря на преклонный возраст, он двигался с изяществом и достоинством истинного нобиля. Сложенный меч из высшей материи бился о костлявое бедро, показывая принадлежность гостя к рыцарям. Незнакомец пригладил непослушную копну седых волос. Такая прическа подошла бы четырнадцатилетнему мальчишке, лохматому и взбалмошному, но, судя по глубоким морщинам на щеках и на лбу, мужчина уже достиг четырехсотлетнего возраста.

– Валка, дорогая моя, какая приятная встреча!

– Сэр Эломас! – улыбнулась она и позволила старику поцеловать свою руку. – Рада вас видеть.

Я обменялся с рыцарем вежливыми улыбками, и Валка сказала:

– Вы должны познакомиться с мессиром Гибсоном. Адриан, это сэр Эломас Редгрейв, мой спонсор. Сэр, это Адриан Гибсон, он… – Она умолкла с озадаченным выражением лица. – Кто же вы на самом деле?

Я поклонился рыцарю, стараясь не расплескать вино, и ответил:

– Наставник. Мне выпала честь обучать языкам детей графа.

– Та еще честь – видел я этих маленьких приверед, – усмехнулся Эломас, из осторожности понизив голос. – Мне незнаком дом Гибсонов. Откуда вы родом?

– С Тевкра, – ответил я, подняв руки, словно пытался защитить свою фальшивую личность.

«Эх, если бы так!»

– Мы не палатины, сэр, – объяснил я. – Мой отец управляет корабельной компанией. Торгует с княжествами натуральными тканями.

– Ах вот как! – улыбнулся во все зубы сэр Эломас. – Это многое объясняет.

Как и предполагалось.

Снова загремела музыка, почти заглушаемая криками толпы, и доктор Ондерра подалась вперед, держа в руке бокал с вином.

– Сэр Эломас приходится дядей архонту Веиси.

– Со стороны жены, – уточнил рыцарь.

– Он спонсирует мои работы на раскопках.

– В Калагахе? – спросил я, переключая внимание с Валки на сэра Эломаса.

– Вам знакомо это место? – просиял рыцарь.

– Недавно о нем услышал. Доктор Ондерра обещала мне показать голограммы развалин. Так, значит, вы археолог?

Старик придержал рукоятку меча у своего бедра и расправил пояс-щит поверх камзола:

– Всего лишь любитель.

– И определенно один из лучших.

Я оглянулся на Валку, а затем посмотрел себе под ноги, вспомнив, как мы с доктором немного поспорили по этому поводу во время первой нашей встречи.

– О, сэр рыцарь! С возвращением! – Во вторгнувшемся в наш разговор голосе слышалась знакомая аристократическая протяжность. – Рад видеть, что вы все-таки вытащили голову из своей ямы и пришли…

Гиллиам Вас прервал свою речь, и его разные глаза скользнули по мне:

– Ты?!

Валка удивленно отступила на шаг, но я лишь вежливо улыбнулся интусу:

– Прошло много времени после колизея, ваше преподобие.

Интус поморщил нос, словно наступил в грязь. Его руки задергались – вероятно, сопротивляясь желанию развязать шейный платок.

– Я слышал, что граф взял в замок Боросево какого-то низкорожденного, но не ожидал, что он опустится до такого, – сказал он.

Валка и сэр Эломас посматривали на меня с хорошо скрываемым любопытством.

Я стиснул зубы под фальшивой улыбкой, позволяя жуткому созданию закончить.

– Этот человек напал на меня в тоннелях колизея, когда я был занят доставкой подарка для его светлости.

– Подарка? – Валка с недоумением посмотрела на горбатого священника, сдвинув тонкие брови к переносице.

Гиллиам гордо выпятил свою куриную грудь:

– Для триумфа.

– Он имеет в виду жертву, – сказал я, поскольку все уже знали о главном событии дня, – сьельсина.

– Замолчи, варвар!

Уродливый священник сцепил руки на животе – у него не было бокала с вином. В этой нелепой ситуации он напоминал эвдорскую пародию на капеллана, из-за легкой несимметричности черепа его восковое лицо казалось маской. Я прищурился, стараясь запомнить его черты, – нарисовать этого человека было бы непростой задачей.

Я решил, что он выглядит именно так, как и должны выглядеть все священники Капеллы: как будто был тайным олицетворением этой порочной организации.

– Значит, это ты ворвался в его камеру. – Это был не вопрос, но я видел, как вращаются шестеренки в голове у священника. – Удивляюсь, что ты все еще жив. Или граф задумал набрать гарем?

– Гил, зависть тебе не идет, – вмешался сэр Эломас и по-дружески похлопал интуса по руке. – Но я уверен, что где-нибудь в городе найдется шлюха, которая согласится пойти с тобой.

При этих словах в его глазах вспыхнуло мстительное удовольствие. Мне с трудом удалось сдержать усмешку, вызванную как язвительным замечанием, так и тайным пониманием того, что Гиллиам стремился стать таким же, как я. Если бы он знал правду, то не осмелился бы так говорить со мной, несмотря на свое положение в Капелле. Мои пальцы мгновенно нащупали фамильное кольцо, висевшее на шнурке под рубашкой.

Гиллиам задрал нос к небу:

– Поосторожней, сэр. Не забывайте, что это моя мать дала разрешение вашей маленькой экспедиции. Одно мое слово, и…

– Зачем вы пришли сюда, ваше преподобие? – Казалось, Эломас сохранял полную невозмутимость.

Он отбросил недавнюю фамильярность. Я удивился, но решил поразмыслить над этим позднее.

– Я хотел передать вам поздравления по случаю рождения племянницы.

Гиллиам все-таки сдернул платок и прижал его к носу. Я уловил исходящий от ткани запах чего-то, напоминающего кофе с циннамоном.

Священник сердито посмотрел поверх смятого платка и продолжил:

– Но, увидев вас в этой компании – с варваром и еретической шлюхой… – он посмотрел на Валку, с показным пренебрежением скривив губы, – я посчитал такую любезность излишней.

На мгновение я забыл о своем воображаемом статусе, и моими устами заговорил не Адриан Гибсон и не мирмидонец Адр, а настоящий Адриан Марло:

– До этого момента, священник, я и не подозревал, что любезность может быть излишней.

Внезапно я перестал хмуриться, радуясь тому, что получил ответ на свой вопрос: да, этот человек мне ненавистен. И внешность, при всем моем предубеждении, играла здесь второстепенную роль.

Гиллиам оскалил зубы, подыскивая ответ, и даже открыл рот, но его слова заглушил жуткий свист, словно пар, поднявшийся над толпой. Те, кому было плохо видно, подвинулись к краям своих сидений и уставились на огромные экраны, демонстрирующие то, что происходит на арене. Сколько раз моя голова в шлеме появлялась там среди товарищей-мирмидонцев? Но сейчас, глядя на бледное как смерть существо, мне казалось, будто я никогда прежде не видел этих экранов – этого колизея. Сьельсину дали одежду, белую дишдашу[18] наподобие тех, что священники носили под сутанами. Рога снова начали отрастать, образовав на гребне небольшие вздутия, белые волосы на затылке слегка шевелились в вибрирующем воздухе. Оно щурило свои огромные глаза, его организм, приспособленный к жизни под землей, не мог бороться с непривычно большим, размером с кулак, солнцем Эмеша. В яростном свете дня Макисомн меньше напоминал человека, а скорее выглядел каким-то докембрийским существом, извлеченным из вулканических пород. Разрезы ноздрей трепетали, матовые зубы обнажились в хищном оскале. Толпа ревела и швыряла в него банки из-под напитков и куски пищи. Перед ними предстал заклятый враг всего человечества. В точно рассчитанное каким-то мудрым постановщиком время снова зазвучала торжественная музыка, в которой главную роль играли барабаны, размерами не уступающие грунтомобилю.

Церемония достигла высшей точки, когда из тени вомитория напротив парадного входа появились двое катаров. Остальные повозки рассыпались веером, легионеры и отряд гоплитов Матаро выстроились рядами вдоль длинных сторон овальной площадки. Молодой лорд Дориан спустился со своей колесницы в сопровождении почетного караула из «Сфинксов Боросево» с копьями в руках. Когда они встретились с катарами в середине арены, из нашей ложи раздался голос – ведьмин вой – великого приора Лигейи Вас, и молитва началась:

– Земля покинула нас, исчезла во Тьме.

Слова повисли в воздухе, и приор остановилась, ожидая, когда зрители подхватят их.

– Она забыла нас.

Толпа снова притихла.

– Блаженны мы, дети ушедшей Земли, – объявила великий приор, – ибо она вернется.

Было нечто очень человеческое в этой тишине, в сверхъестественном безмолвии пятидесяти тысяч людей. Все они – и я тоже – были подавлены этой тишиной, оживляемой духовной общностью, которую человечество именует Богом. Доктор Ондерра с бесстрастным видом наблюдала за действом, слегка скривив губы. Я старался не смотреть на нее и обернулся к приору, продолжавшей богослужение. В городе за колизеем и в замке Боросево над ним зазвонили большие бронзовые колокола.

– Сегодня радостный день, – сказала Лигейя Вас, и ее усиленный динамиками голос разлетелся по всему пространству, – день триумфа. Сын нашего графа Дориан из дома Матаро достиг совершеннолетия. Он герой сегодняшнего дня!

Если бы обряд проводил граф, его начали бы приветствовать, создав ощущение скорее праздника, чем торжественной церемонии. Но слова великого приора встретили лишь благочестивой тишиной и склоненными головами.

К единству через правосудие. К правосудию через набожность. К набожности через молитву.

Я никогда не был на Веспераде, но знал, что у них на уме.

А Лигейя все еще говорила:

– Узрите это чудовище, этого демона! Порождение Тьмы. Наши храбрые воины взяли его в плен, и теперь мы принесем его в жертву! Как напоминание. Тьме не устоять, ее созданиям никогда не одержать верх. «Звезды будут вашими», – сказала Мать-Земля. Они созданы для нас!

Внизу катар достал меч из ножен, отделанных, как мне было известно, человеческой кожей. Клинок был таким огромным, что катару пришлось встать на колени, чтобы второй смог вытащить его. Затем они приблизились к сьельсину, следуя по бокам от юного лорда, словно тени.

– Он сам собирается убивать? – прошептала Валка, вместе со мной подошедшая к перилам из глубины просторной ложи. С неожиданной доверительностью она коснулась моей руки.

Я не спускал глаз со сьельсина и только покачал головой:

– Вряд ли. Он бы только все испортил.

– Но ведь эти ваши священники… они же не слепые? – прошипела она.

– Нет, они видят через повязку. Это только символ. По учению Капеллы, икона Правосудия слепа.

Я отвернулся от экрана к настоящей драме, разворачивающейся на арене колизея. Двое легионеров заставили сьельсина встать и стащили с повозки. Судя по тому, как оно повисло у них на руках, по тому, как подгибались и заплетались его ноги, я понял, что Макисомна накачали наркотиками.

– Его опоили снотворным, – сказал я сквозь стиснутые зубы. – Трусы.

Это было просто представление. Такое же, как эвдорский театр масок или как голографические оперы моей матери.

Я больше не слышал трескотни приора или не хотел слышать. Мой взгляд был прикован к Белому мечу, к его почти пятифутовому лезвию с тупым концом. Это было нелепое оружие, крайне неудобное в настоящем бою. Оно сияло снежной белизной в оранжевом свете, льющемся с кроваво-кремового неба. Я сжал перила свободной рукой, так что вены от напряжения проступили сквозь кожу. По приказу Лигейи Вас сьельсина заставили опуститься на колени.

– Они могут напасть на наш город, могут сжечь наш мир, но им никогда не сломить нас! – Ее голос напоминал скрежет железного прута по камням. – Узрите этого демона, люди! Вот он, главный враг человечества!

Я хмыкнул, услышав неправильно употребленное местоимение, но, похоже, больше никого это не заботило.

– Мы отправим демона и весь его род за самые дальние звезды, в последнюю Тьму, откуда нет возврата!

Удар был нанесен не сверху. Катар оказался настоящим артистом в своем деле. Двое легионеров закрутили сьельсину руки за спину, и меч, прочертив горизонтальную дугу, отделил голову от плеч. Нечеловеческая кровь, черная, как нефть, хлынула на обезглавленное тело, сопровождаемая вздохом и порывом ветра. Я понимал, что развязка была тщательно продумана. Она принижала мертвое существо.

«Смотрите, как легко и просто убить его!»

Мгновением позже обрушился восторженный рев, подобный шторму. Толпа ликовала, позабыв о религиозном смирении. Я отвел взгляд и посмотрел вниз. На свои ноги. Толпа бросала на арену серпантин из синтетического шелка – белые, зеленые и золотые ленты. Они медленно опускались через головы соседей на площадку. Я поднял взгляд и увидел, как эта пародия на снег оседает, расходясь, словно ресничные отростки радужки человеческого глаза, от центральной фигуры молодого лорда и стоявших рядом катаров.

Второй катар вытер лезвие белым лоскутом. Он сложил ткань пополам и плотно прижал половинки одну к другой, а затем раскрыл на всеобщее обозрение. От давления на ткани образовалось второе пятно, симметричное первому, – такой символ древние мистики показывали людям, чтобы заглянуть в их души. На этом представление закончилось, палач перекинул лоскут ткани через локоть и помог своему сотоварищу зачехлить Белый меч. Затем он поднял отрубленную голову за костяную бахрому, спускавшуюся с рогатого лба. Преклонив колено, катар передал голову Дориану, который едва не выронил ее, поднимая за волосы, чтобы показать толпе.

Все еще глядя себе под ноги, я прошептал одно-единственное сьельсинское слово:

– Udatssa.

«Прощай».