Ни Анаис, ни Дориан не знали, кто я такой на самом деле, во всяком случае, так мне казалось – они считали меня сыном маркитанта, занимавшегося торговлей с Джаддом. Вскоре наставник-схоласт настоял на том, чтобы я говорил с ними только по-джаддиански. Я не был их другом, никому не был другом. Охранники забрали мои вещи из дормитория колизея. Один император знает, что Хлыст и все остальные подумали об этом. Я оказался заточен в огромном дворце на вершине зиккурата из бетона и стали, в тысяче футов над городом и уровнем моря. Из моей комнаты, расположенной у внешней стены, можно было увидеть весь Боросево, расстеленный, словно грязный ковер, поверх зеленых вод этого мира.

После занятий с детьми нобиля я вышел во дворик с мозаичным полом, украшенный журчащим фонтаном с зелеными медными статуями посередине. Мимо, покачиваясь на ногах, протопали двое умандхов в ошейниках, их чешуйчатая коралловая кожа трещала под тяжестью огромного изваяния сфинкса дома Матаро, которое они несли в мощных щупальцах. Было бы проще воспользоваться платформой, но рабы-ксенобиты в каком-то смысле символизировали статус владельца. Во дворце графа Матаро содержали несколько сотен умандхов. В основном они выполняли чисто декоративные функции – обмахивали веерами важных персон на открытом воздухе или переносили тяжести из одного конца дворца в другой, по возможности так, чтобы гости могли это заметить. Пускай Эмеш и не отличался особым богатством или политическим весом, зато здесь жили ксенобиты. Я посмотрел вслед удалявшимся вдоль колоннады умандхам, их мерное гудение постепенно замолкало.

– Мессир Гибсон! Адриан!

Я обернулся, услышав знакомый голос.

– Леди Анаис, – я поклонился еще до того, как завершил поворот, – прошу прощения, разве мы на сегодня не закончили?

Дочь графа была на голову выше меня, идеальное сочетание лучших качеств обоих ее отцов. Она улыбнулась мне, уперев руки в мягкие округлые бедра.

– Нет, закончили. Я просто надеялась перехватить вас здесь, вот и все.

– Перехватить?

Я откинул с глаз прядь волос, уже влажную от пота из-за невыносимой духоты.

Она улыбнулась – и улыбка ее была подобна открытому пламени.

– Вы знаете, что в конце недели в гавани пройдут гонки на яликах?

Я этого не знал, о чем и сообщил ей со всей возможной вежливостью, пытаясь подстроиться под ее широкий шаг.

– Соберется весь город. Это главное событие сезона – не считая эфебии Дориана, конечно.

Об этом объявили несколько недель назад, сообщив заодно, что в ознаменование триумфа Капелла принесет в жертву сьельсина. Возможно, именно поэтому новость о гонках ускользнула от моего внимания.

– Звучит весьма впечатляюще, – вежливо кивнул я.

Она взяла меня под руку и очаровательно рассмеялась:

– Это и будет впечатляюще, мессир Гибсон, поверьте мне!

Мы спустились по винтовой лестнице, переходя в тени квадратной башни с верхнего дворика в нижний, расположенный у внешней стены. Копейная башня вздымалась к небу, словно столб дыма, такая же высокая, как и зиккурат, на котором она была возведена. Она была тонкой, как тростинка, и казалось, что ветер вот-вот опрокинет ее. Я задержался на мгновение, любуясь тенистым садом, огибающим стену верхней террасы. Над нашими головами хлопали на ветру парусиновые навесы с разноцветными изображениями драконов и мантикор.

– Значит, на Эмеше много парусных судов? – Я остановился, пропуская декурию пельтастов с хорошо знакомыми мне энергетическими копьями. – Должен признаться, я мало знаю о вашей культуре. Не считая времени, проведенного на Колоссо, у меня не было возможности познакомиться поближе с этой прекрасной планетой.

Я умолчал о своей жизни на улицах Боросево. Не хотел говорить об этом.

По-прежнему держа меня за руку, Анаис слегка прижалась ко мне.

– Ах, тогда вы просто обязаны пойти туда вместе со мной. Любой корабль с радостью возьмет меня на борт. Вы можете сопровождать меня, если хотите.

– Миледи, это большая честь для меня. – Я опустил голову в легком поклоне.

– Будет очень весело! – рассмеялась она и отпустила мою руку.

Из-за угла донеслось гудение других рабов-умандхов, которых вели за собой двое слуг, громкими голосами выкрикивая приказания. Наверняка у одного из них был при себе гудящий пульт-переводчик, вроде того, что мы с Кэт когда-то видели на рыбном складе.

Затем в мой мир впервые ворвался этот голос. Бывают минуты, мгновения, которые становятся рубежами. Когда время расщепляется и остается только то, что случилось после… а все, что происходило раньше, кажется своего рода сном.

– Нет, дьявол вас побери, нет, – вы все делаете неправильно!

Тогда я еще не понимал, что моя жизнь раскололась пополам в тот момент, когда прозвучали эти слова. Я поглядел из-за каменной колоннады на балкон под сводчатым потолком, выходивший на парадный плац. Через несколько месяцев здесь начнутся торжества по случаю эфебии Дориана Матаро, потом они продолжатся на улицах и каналах Боросево и завершатся в колизее, где великий приор Капеллы, мать Гиллиама, принесет в жертву сьельсина Макисомна.

Трое умандхов меняли светильники на потолке, их щупальца пытались справиться с инструментами и приборами, рассчитанными на пятипалых пользователей. Когда я вышел из-за угла, один из них уронил длинную неоновую лампу, и та разлетелась на осколки. Лорарий, толстяк в грязно-зеленой форменной одежде, ткнул шокером в ногу существу. Оно осело на два колена и опустило щупальца, чтобы не упасть, а человек закричал:

– Ах ты, тупой деревянный кальмар!

Рядом с ним его напарник крутил настройку гудящего пульта, с помощью которого управляли умандхами. Первый лорарий замахнулся шокером для нового удара, но тут вмешалась она – татуированная рука обхватила запястье охранника.

– Иди продолжай работать!

У нее был высокий чистый голос с причудливым акцентом. Услышав ее, я вспомнил татуированного врача с «Эуринасира» времен моего злосчастного бегства с Делоса.

Толстый лорарий напрягся и выкатил глаза, когда хрупкая женщина схватила его за руку. Но сила была не на его стороне, он вырвался и лишь сердито посмотрел на женщину через плечо. Я люблю вспоминать тот его суеверный жест, оберегающий от демонов.

Сзади ко мне подошла Анаис.

– Привет, доктор Ондерра! – удивленно воскликнула она. – Чините освещение?

Стройная женщина выхватила пульт-переводчик у второго лорария, который был слишком занят тем, что кланялся Анаис, и потому не мог протестовать. Она провозилась с настройкой добрых пять секунд и только потом ответила спокойным, веселым и мелодичным голосом:

– Добрый день, леди Матаро!

Она не поклонилась, не сделала реверанс или какой-нибудь другой почтительный жест, только улыбнулась, приоткрыв полные губы, и сцепила руки за спиной.

– Да, – сказала она, – вчера вечером в этом крыле замка случилось еще одно падение напряжения. Я подумала, что могла бы предложить свою помощь, потому что некоторые люди, – она сверкнула глазами в сторону лорариев, – совершенно не понимают, как обращаться с умандхами.

– Падение напряжения? – переспросил я и оглянулся в ожидании объяснений на Анаис.

Девушка-палатин покачала головой, вытирая со лба выступивший пот.

– Генераторы замка немного повредились с началом сезона штормов.

– Все когда-нибудь ломается, – резко ответила внепланетица, бросив на меня колючий взгляд. – Мессир?..

Анаис сжала мою руку:

– Это Адриан.

– Адриан… Гибсон, – выдавил я, протягивая ладонь, как привык в колизее.

Эта женщина казалась почти такой же бледной, как и я сам, – так называемая бледность корабельщика, и, похоже, солнечное излучение никак не действовало на ее белую гладкую кожу. Как и на мою. В высоких сапогах и простых брюках она выглядела блекло рядом с леди Анаис Матаро, одетой в мягкий переливающийся кафтан, но носила свой наряд с королевской гордостью. Ее руки были обнажены, левую покрывала татуировка – плотная паутина из тонких черных линий, завитков и углов, от плеча до самых пальцев. Все еще улыбаясь, она подошла ко мне и пожала мою руку своей правой, полностью лишенной татуировок.

– Валка Ондерра Вхад Эдда, ксенолог.

Не знаю, что я ответил, но, вероятно, это было что-то учтивое, потому что Валка снова улыбнулась и сказала:

– Приятно познакомиться.

Никогда не считал себя великим артистом, однако она заставила меня пожалеть об этом.

В момент нашей первой встречи я еще не знал, сколько впереди ожидает меня безуспешных попыток удержать ее образ на бумаге и ее саму – в жизни. Независимый характер, гордо вскинутый подбородок, острый нос и полная беззаботность, ставившая ее выше пересудов обычных людей. Никакого намека на ее остроумие – порой близкое к жесткости – не найти ни на одном из нарисованных мной портретов, а эта жалкая проза не способна передать красоту ее тела и души. Даже голография не способна.

Все это не больше чем эхо.

Любой имперский эстет сказал бы, что всего в ней немного слишком: слишком суровая, слишком серьезная. Слишком бледная кожа. Слишком большие глаза. Эти золотистые глаза. Ни до, ни после я не встречал ничего похожего. Они многое видели и смеялись над тем, что видели, даже когда разрывали увиденное в клочья. Нет такого слова, чтобы описать оттенок ее волос, настолько глубокого рыжего цвета, что они казались черными, кроме тех случаев, когда были ярко освещены. Она носила короткую стрижку, а лишние волосы собирала в пучок на макушке. Выбившиеся пряди колыхались надо лбом или за маленькими ушами. Она улыбалась тонкой, как бритва, улыбкой какой-то шутке, понятной лишь ей одной, и стояла неподвижно, словно солдат на посту, в терпеливом ожидании, спрятав терминал за спиной.

После паузы, которая, боюсь, была чудовищно долгой, мне наконец удалось выговорить:

– Вы работаете с умандхами?

Я готов был растаять и просочиться сквозь пол, прямо здесь и сейчас. Невероятно банальный вопрос. Если бы я знал, кем она была – и кем она станет, – то задохнулся бы от стыда.

Доктор оглянулась через плечо на троицу ксенобитов и нахмурилась: теперь они пытались собрать осколки разбитой лампы.

– Только от случая к случаю. В основном меня интересуют развалины на южном континенте.

– Я понятия не имел, что на Эмеше есть южный континент.

«Какие еще развалины?»

Я мысленно отметил, что нужно и дальше вести разговор в этом направлении. Мне еще не приходилось слышать о том, что на Эмеше обнаружены сооружения иных рас… но, с другой стороны, я и про умандхов тоже ничего не знал, пока Кэт не просветила меня.

– Аншар, – подсказала Анаис. – Он не очень большой. Там находится Толбаран – который был столицей до того, как мой прадед завоевал планету и основал Боросево.

Как я позже узнал, это была кровавая бойня. Прежде чем Эмеш стал имперским палатинатом, здесь хозяйничали экстрасоларианцы и норманские фригольды. Больше тысячи лет назад дом Матаро высадился на планету при поддержке трех имперских легионов, отстроил на отдельно стоявшем атолле старейшую часть Боросево, а прежнюю столицу оставил прозябать в руках своих слуг.

Доктор Ондерра снова улыбнулась:

– Ваш спутник не здешний?

Она именно так и сказала, не добавив почтительного «ваша милость». Доктор прицепила пульт к поясу, как капеллан мог бы носить свою молитвенную книгу, и пульт шлепал при ходьбе по ее бедру. Она обращалась не прямо ко мне, а к Анаис, словно та была моей хозяйкой, а я – всего лишь сервитором.

Анаис снова схватила меня за руку и подтащила ближе, несмотря на все мои старания сохранить дистанцию.

– Нет, он с Тевкра. Знаете, он был мирмидонцем. Целый год сражался на Колоссо.

Тавросианская ученая приподняла брови с неискренним, незаинтересованным выражением взрослого человека, которому приходится развлекать очень маленького, очень капризного ребенка.

– Вот как?

Вся ее открытость и теплота исчезли, сметенные этой новой информацией. С запозданием я вспомнил, что тавросианские кланы не одобряют это кровавое развлечение. По мнению этих странных людей, насилие было уделом примитивных существ и машин. Если кланы и враждовали между собой, то это были исключительно экономические войны. Я почувствовал ее охлаждение, и это меня обеспокоило. А еще меня обеспокоило то, что это меня беспокоит. Я оглянулся на девушку-палатина, державшую меня за руку. Она ничего не заметила.

– Скажите, мессир Гибсон, вам нравится убивать рабов для развлечения своих хозяев?

Я не сразу сообразил, что женщина обращается ко мне, потому что вдруг забыл свое вымышленное имя. Когда смысл ее слов дошел до меня, это было подобно удару по печени. С другой стороны, она ведь была тавросианкой, а в этих странных и далеких мирах не признавали ни Колоссо, ни рабства. Практиковали игровые симуляторы и обязательные общественные работы, а мир поддерживался при помощи системы перевоспитания и терапии – протесты там, где у нас установилось согласие, хаос там, где у нас царил покой. Они не одобряли семейные отношения, считая, что длительная связь таких пар препятствует смешению крови, и совершали величайший из грехов, соединяя свою плоть с машинами. Решив, что она просто не понимает разницы между мирмидонцами и гладиаторами, я сказал:

– Я сражался вместе с рабами, миледи. Против гладиаторов.

– Против? – усмехнулась Валка. – Ну тогда, полагаю, все в порядке.

Она забросила прядь темно-рыжих волос за ухо и добавила:

– Только я не леди, а доктор.

Валка уже призналась, что была ученым, когда назвала себя ксенологом, но смысл ее слов ускользнул от меня, поскольку мой разум на какое-то мельчайшее мгновение оцепенел, и все остальное время я чувствовал себя круглым дураком. Валка прервала разговор, чтобы отдать распоряжения двум лорариям, оживленно жестикулируя рукой с искусной татуировкой. Те ответили, продолжая бродить с дубинками вокруг умандхов, а она отцепила от пояса пульт и бросила им.

– Любители.

Она произнесла это слово как ругательство, усилив впечатление своим резким тавросианским акцентом, постучала пальцами по виску и раздраженно прищурила золотистые глаза. Затем разразилась целым потоком брани на одном из тавросианских диалектов, но я уловил только слово «okthireakh» – «имперцы», и еще одно, по звучанию похожее на «варвары».

Значит, варвары? Стряхнув пыль со своих познаний в тавросианском и мысленно хрустнув костяшками пальцев, я переключился на нордейский – самый распространенный язык в Демархии. Я едва понимал его, но все же решил попробовать и спросил:

– Как работает устройство, с помощью которого вы с ними связываетесь?

Валка Ондерра удивленно изогнула тонкие брови и ответила, но не на нордейском или траватскарском, а на каком-то другом диалекте. Ловко! Я не понял ни слова и потому продолжил на пантайском – единственном из языков тавросианских кланов, на котором мог связать хоть пару слов, хотя наверняка выглядел при этом глупым ребенком:

– Я не понял ничего из того, что вы сказали.

Невероятно, но на лице тавросианской ученой мелькнула улыбка. Анаис переводила взгляд с нее на меня и обратно c недоумением на своем генетически безупречном лице.

– Это тавросианский? Вы уже знакомы друг с другом?

Она недовольно посмотрела из-под завесы иссиня-черных волос. Я едва удержался, чтобы не сказать ее милости, что тавросианского языка как такового не существует.

Внепланетница изучающе взглянула на меня, словно только сейчас заметила, и потерла острый подбородок.

– Нет, ваша милость, нет. Я вижу этого человека в первый раз. – Ее внимание на секунду переключилось на Анаис, а потом вернулось ко мне. – Мало кто из имперцев знает хотя бы один тавросианский язык, а тем более два.

– Я не обычный имперец, – сказал я, выпрямившись и, как мне хотелось верить, став выше в глазах доктора.

– Очевидно. – Она с сомнением приподняла бровь и сменила тему: – Умандхи не такие, как мы. Они не умеют думать.

– Прошу прощения?

Такой резкий поворот разговора застиг меня врасплох, словно удар плетью.

– Что это значит? – одновременно со мной спросила Анаис.

Валка качнула головой в ту сторону, где ксенобиты снова пытались вставить лампу под пристальными взглядами надсмотрщиков.

– На самом деле умандхи не являются отдельными личностями. Они больше похожи… ну, скажем, на нейронное кружево.

Я понятия не имел, что это такое, но сохранял невозмутимое выражение лица. В условиях полного невежества, которое мне частенько приходилось за собой замечать, такое молчание становится лучшим наставником.

Жаль только, что никто не научил этому Анаис Матаро.

– А что это такое?

Тавросианка приподняла бровь:

– Каждый из умандхов подобен клетке, и они… Гудение – это для них не способ общения. Это не язык. Они… объединены в сеть.

«Сеть»? Этот термин был мне известен, но я так же плохо разбирался в тайнах устройства планетарной инфосферы, как собака – в человеческих брачных играх. На этот раз интерес к полузапрещенному разделу науки пересилил мою осторожность.

– Вы хотите сказать, что они – единый сложный организм?

Доктор просияла и перевела взгляд с Анаис на меня. Она свела брови к переносице и утвердительно наклонила голову:

– Не совсем. Они отделены друг от друга, у них нет общей оболочки, но гудение гармонизирует их.

– В буквальном смысле слова гармонизирует.

Я изобразил тонкую кривую усмешку, и Валка ответила мне тем же. Где-то в глубине моей души проснулась, словно после фуги, тень прежнего Адриана – ученика схоласта. В этом заключался смысл моей жизни, когда я был мальчишкой. Неужели с тех пор прошло всего четыре года?

«Для меня четыре, – поправил я сам себя. – А в действительности – почти сорок».

Явно недовольная тем, что ее исключили из разговора, Анаис подалась вперед.

– Доктор, вы долго пробудете в столице?

– Только до тех пор, пока не закончатся бури. Калагах слегка… скажем так, затапливает в это время года.

Умандхи закончили работу, тон их песни повысился, в нестройный хор влился устойчивый ритм. Я все еще не мог понять, как они издают эти звуки, хотя и догадывался, что где-то в верхней части тела умандха, среди щупалец, должен находиться рот. Когда одно из трехногих существ протопало мимо меня, я заметил, что его покрывает густая белая глазурь, завитки которой тянутся по всему узкому туловищу к расходящимся радиально конечностям. Племенная раскраска?

Я хотел расспросить доктора, но решил оставить это до другого раза, и продолжил разговор, борясь с искушением погнаться за двумя зайцами:

– Калагах? Это те развалины, о которых вы говорили?

К моему удивлению, вместо ученой мне ответила Анаис:

– Вы действительно не знаете?

Я действительно не знал и почувствовал легкую усталость от того характера вопросов без ответов, который начала принимать наша беседа. Но все же придержал язык, помня о том, что одна из этих леди была палатином, а я – в своей нынешней ипостаси мессира Адриана Гибсона – нет.

– Нет, миледи. Боюсь, что не знаю.

Валка задумчиво провела ладонью туда и обратно по переплетению линий на своей руке, а потом обратила ко мне свои неправдоподобно золотые глаза.

– Да, Калагах – это развалины. Э-э…

Она закусила губу и посмотрела на леди Анаис. Но та не высказала никакого недовольства и не попыталась остановить ученую.

– Эти постройки на тысячи лет старше возникшего на их месте норманского поселения.

– Так, значит, это умандхи? – заморгал я от удивления.

Я никогда не слышал, чтобы умандхи строили что-нибудь настолько долговечное. Их жилища на огороженном участке города вдоль берега моря и в островной резервации были сложены из всевозможного мусора. Они собирали фрагменты разбитых морских судов и космических кораблей, обломки разрушенных зданий и вообще все, что могли найти, и складывали из них шалаши. Их деревня у воды – или, точнее, в воде – казалась выброшенным на отмель водоворотом. Оставленная без присмотра, она не продержалась бы и десяти лет, не говоря уже о столетиях.

Доктор Ондерра наморщила нос:

– Это банальный вывод.

Она посмотрела на леди, повисшую у меня на руке, и заговорила понятней:

– Мы не самая древняя раса в космосе, хотя большая часть из них, похоже, никогда не покидала своих родных миров. Они вымирают первыми.

– Как аркостроители с Озимандии? – спросил я, назвав первую вымершую цивилизацию, пришедшую мне в голову.

– Верно, – невольно моргнула Валка, – но развалины Калагаха намного старше. Аркостроители вымерли всего лишь…

– Четыре тысячи триста лет назад, – закончил я за нее, стараясь показать свою осведомленность, и добавил, заметив удивленный взгляд Валки: – Я немного интересовался этим как любитель.

Тавросианка скрестила руки на груди:

– Именно так. Что ж, мессир Гибсон, некоторые из нас зарабатывают этим на жизнь. Впрочем, у меня есть несколько голограмм с раскопок в Калагахе. Если вам действительно интересно, можете заглянуть ко мне.

Я улыбнулся, посчитав, что она стала теплей относиться ко мне… или я к ней.

Но внезапно она вновь выпустила жало:

– Если, конечно, вы не будете слишком заняты убийством людей, – и умчалась прочь, оставив меня позади, вспотевшего и униженного.

Она уже вошла в тень сводчатой колоннады, догоняя умандхов и двух лорариев, когда я наконец обрел способность говорить:

– Приятно было познакомиться, доктор.

Она не оглянулась, а лишь махнула рукой:

– Полагаю, что так.

Я ничего не ответил и остался стоять рядом с позабытой Анаис, вцепившейся в меня. И никак не мог подобрать слово для своего состояния. Чуть позже с террасы донесся отдаленный шум Боросево. Загорелись установленные умандхами лампы. Наконец я нашел точное определение на классическом английском: dumbstruck. Буквально – «лишившийся дара речи, словно от удара». В нашем галстани такого слова не было, а все остальные не подходили.