Мы выжили, и толпа зааплодировала. Моя грудь ходила ходуном. Кровь чудовища – кобальтовая, с медным привкусом – заляпала мне лицо, заливала глаза. Я все еще сжимал в руке одно позабытое копье, а три других глубоко впились в бок умирающего монстра. Я так и не узнал его названия – какая-то морская тварь, выловленная в океанах далекой Пацифики. По правде говоря, это существо с множеством зубов и щупалец напомнило мне умандхов. Умирая, оно сдулось, как воздушный шарик, тысячи маленьких сердец, что поддерживали кровяное давление и делали его тело таким огромным, выплеснули кровь в вечернее небо.

Ликующий Гхен колотил Хлыста по спине. Даже Сиран улыбалась, глядя в небо. Я выплюнул в песок комок слюны, смешанный с кровью инопланетного существа. Она пахла оплавленным металлом, кислотой и дымом. И я вонял точно так же, пропитанный ею с головы до ног. Это мое копье в конце концов пробило дыру в хитиновом панцире чудища и перерезало главную артерию.

Граф поднялся в своей ложе и захлопал, как делал при каждом из своих редких посещений Колоссо. Лорд Лютор Шин-Матаро, его супруг, плутократ из древней мандарийской фамилии, стоял рядом – тонкий силуэт в серебристо-зеленой одежде.

– Отлично сражались, отлично!

Граф облокотился на перила, обращаясь прямо к нам, мирмидонцам. В тени позади него размахивала многочисленными бумажными веерами пара умандхов, обдувая прохладой графа, его супруга и детей, а также советников, приглашенных на этот раз в ложу правителя. Бессмысленные движения, поскольку там, внутри защитной завесы, наверняка работали кондиционеры. Граф снова принялся заученными словами нахваливать наше мастерство и отвагу, на этот раз без обычных оговорок насчет горечи потерь и благородного самопожертвования.

Никто из нас не погиб.

Ни один не погиб.

– Вы прекрасные образцы своего ремесла. – Он бросил что-то из своей ложи, и кожаный мешочек ударился о кирпичи арены со звоном золота. – Это подарок.

Я стоял ближе всех и поэтому подошел поднять мешочек.

Наши взгляды встретились, и граф кивнул, слегка наклонив голову. Со стороны столь могущественного лорда такой жест можно было расценить как знак глубокого уважения. Судя по всему, граф Балиан Матаро был человеком классических увлечений. Он обожал охоту – хотя на Эмеше не было лесов, и фехтование – хотя не находил себе достойного противника. И все же, если позволял жесткий деловой график, он всегда приходил посмотреть бои в колизее и скачки в цирке. Когда увиденное впечатляло его, он раздавал награды. Те из нас, кто могли свободно покидать колизей, выходили с полученными деньгами в Боросево и тратили их на шлюх, наркотики и прочие развлечения. Я уже в третий раз удостаивался такой чести. Дарованное мне прежде золото лежало в моем надежно запертом личном шкафчике вместе с фамильным кольцом и недавно купленным новым блокнотом. Это была роскошная вещь: с тонкой белой бумагой, кожаным переплетом и серебряной застежкой. Я соскучился по рисованию.

На этот раз на арене не было Паллино, чтобы сказать ответное слово, поэтому я опустился в пыли на одно колено, и раненое бедро тут же напомнило о себе болью.

– Мы благодарим вас за щедрость, ваша светлость, – сказал я. – Воистину мы недостойны такой чести.

На самом деле это были жалкие гроши, лишь небольшая часть от того, что я когда-то выманил у Лены Бейлем… и трагически потерял. Мне претило так унижаться, а воспоминания о потере раздражали еще сильней. Сгибать непривычные колени было совсем не просто. Но я произнес эти лишенные смысла слова, которых ожидали в такой ситуации от человека моего положения.

А когда-то в Риме…

Колизей в Боросево, хотя и был отчасти тюрьмой, все-таки отличался от подземелий бастилии на Веспераде и императорской планетарной тюрьмы на Марсе. Он держал свои секреты в ослабевших пальцах, расшатанных временем и безалаберностью. Ходили слухи, что с тех пор, как прилетел «Непреклонный» и в наши ряды хлынул поток бывших федератов и легионеров, капеллана Гиллиама Васа много раз видели в лабиринте колизея – иногда в сопровождении катара с повязкой на глазах, а иногда и нет. Говорили, будто бы он что-то прячет в отделении одиночных камер подземной тюрьмы, среди безумцев и убийц, которые умирали на Колоссо наиболее эффектным образом. Кое-кто утверждал, что это Возвышенный, один из тех демониаков, что скитаются во Тьме между звездами, как в истории о Кхарне Сагаре. Я слышал самые разные его описания: двухголовый или шестирукий, со стальными суставами или с выступающими костями. Но другие считали, что это изменник-лорд, отрекшийся от человечества и света Матери-Земли и переметнувшийся к сьельсинам. Рассказывали, что он преломил с ними хлеб и питался по их примеру костями человеческих младенцев.

То же самое потом болтали и обо мне.

Я не раз предлагал очевидную версию, которую услышал от Когана: что граф купил пленного сьельсина у федератов, прилетевших на Эмеш на «Непреклонном». Эта версия завладела умами как мирмидонцев, так и гладиаторов.

Потные после упражнений на тренировочном дворе, мы возвращались в затхлую прохладу гипогея. Хлыст шел впереди с одним из новобранцев и громко смеялся. Его когда-то хрупкое тело окрепло за время контракта. Теперь он выглядел настоящим бойцом. Сиран бросила мне на ходу несколько слов, прежде чем отправилась вместе с Гхеном и еще пятью нашими товарищами по своим камерам в тюремном блоке. Я помахал ей на прощание и ответил на ее шутку своим ехидным замечанием.

– А теперь что? – спросил новый друг Хлыста. – Ужинать?

К удивлению его самого и большинства из нас, Хлыст обхватил рукой талию новобранца:

– Сначала мы тебя вымоем.

Новичок пихнул ему локтем под ребра, и Хлыст со стоном согнулся. Паллино и все остальные рассмеялись, и я тоже улыбнулся.

– Тогда отправляйтесь мыться, – сказал Паллино с внушительным видом, передавая свой шлем одному из мирмидонцев, при нем всегда находился шуточный адъютант.

Седой ветеран поправил кожаную глазную повязку и добавил:

– А мы пойдем ужинать. И не теми помоями, что подают наверху. Сегодня поваром буду я.

Это прибавило мне настроения, поскольку Паллино был одним из лучших поваров, каких я встречал в своей жизни, по плебейским меркам, конечно.

Люди каждый раз удивлялись, узнав об этой черте сурового ветерана. Я смотрел, как он удаляется, перешучиваясь с остальными, но не двинулся с места, потому что мне в голову вдруг пришла одна мысль.

Кто-то подтолкнул меня в плечо, и я, озираясь по сторонам, вышел из задумчивости.

– Что такое?

Эрдро, тот самый, что был среди нас с самого начала, повторил свой вопрос:

– Ты идешь?

Я оглянулся на уходящих по коридору Хлыста и новобранца.

– Нет, нет. Идите без меня.

– Ты потеряешь в весе, если не будешь есть, приятель, – нахмурился Эрдро.

– Ага, ага, – отмахнулся от него я.

Он был по-своему прав, но вряд ли один пропущенный ужин вконец обессилит меня.

– Да он решил помыться вместе с Хлыстом, – ухмыльнулась девушка-новобранка.

– А тебе завидно! – с кривой усмешкой ответил я; удар пришелся в цель, судя по тому как она зарделась. – Нет, я лучше прихвачу с собой тебя. Можно будет взять часть наших последних призовых и найти в городе что-нибудь, приготовленное не из культивированного мяса.

Я невольно ощутил тоску по прибрежным рынкам Мейдуа, на которых старые ниппонцы продавали свои рыбные роллы. Заскучал по вкусу дичи, добытой в нашем лесу или в долине Красного Зубца. Настоящей, правильной пищей лакомились только богачи, те, кто мог себе это позволить, или бедняки, жившие так близко к ней, что никто не мог ее у них отнять.

– Ну хорошо, Адр. – Паллино изобразил салют – свое вежливое прощание – и увел остальных за собой, бросив через плечо: – Завтра тренируемся в восемь.

Я ответил таким же салютом, исполненным с имперской точностью, словно он был трибуном или легатом. Паллино этого не видел, но и не должен был видеть. Они уже ушли.

Более подходящего момента было не сыскать. Мирмидонцев-заключенных после недолгого душа должны препроводить в тюремное отделение на ужин. Я знал, что их не запрут в камерах, как делают в подземельях палатинов или в бастилиях Капеллы, а просто посадят под замок в дормитории.

Ключ от этого замка хранился на посту у двух охранников в конце того самого коридора, где неделю назад Гиллиам Вас приказал федератам выстрелить в меня из станнера. Как всегда, скучающие тюремщики, в форме цвета хаки с вышитыми на рукавах сфинксами Матаро и с выражением крайней усталости на лицах, бездельничали, сидя за столом. Я с деловитым выражением прошел мимо них и поднялся по боковому пандусу в отделанный нержавеющей сталью служебный коридор, ведущий в кухню. Если я не ошибся, то вереница тележек для раздачи еды с протеиновыми пастами самых разных вкусов и водными овощами могла появиться в любой момент. Кто-то из персонала колизея, кому сегодня выпал жребий, повезет их в длинное и скучное путешествие по тюремному отделению.

Я взъерошил волосы, чтобы изменить прическу, и, повинуясь внезапному порыву, вытянул шею вперед, имитируя сгорбленную спину капеллана и скрывая лицо Адра с Тевкра. Вы удивитесь, как самые незначительные изменения сбивают с толку даже тех людей, которые считают себя проницательными. Однажды я одурачил императорского ауктора всего лишь при помощи акцента и линз, скрывших лиловый цвет моих глаз.

– Эй ты! – Коренастый плебей с неправильным прикусом, одетый в поварской костюм в белую полоску, выглянул из-за двери в окружении облака пара от кипящего на плите огромного котла и сурово посмотрел на меня. – Подойди сюда, парень!

– Да, мессир? – нахмурился я и изобразил дюрантийский акцент, без труда вызвав в памяти лицо и интонации Чанд.

В общем и целом подобная маскировка не обманула бы императорского ауктора – она не могла обмануть даже ребенка. Но этот мужчина был далеко не таким сообразительным, как большинство детей, и потому только выругался:

– Проклятые внепланетные свиньи! Эй ты! Да, ты! Совсем оглох? Подойди сюда!

Он с яростным видом указал на меня ложкой. Мгновенно поменяв свои планы, я вошел следом за ним на кухню и помог поставить исходящий паром горшок на лоток одной из тележек, которые я и разыскивал. В глубине кухни другие работники под присмотром этого крупного уродливого мужчины торопливо готовили ужин. Я пришел раньше времени, так что потратил оставшиеся минуты, выполняя приказы повара и продолжая старательно изображать горбуна.

Примерно через десять минут из бокового прохода выглянула круглолицая местная женщина:

– Белок разморозился, Стромос.

– Еще не готово, – чуть ли не зарычал на нее повар с уродливым прикусом.

– Это заключенные, приятель. Ты готовишь не для графа.

– К сожалению, – проворчал повар.

Вскоре еду – готовую или нет – разложили по кастрюлям и увезли в коридор.

– Никто больше не ценит хорошую еду, – пробубнил себе под нос Стромос.

Я всем сердцем ему посочувствовал.

Один из служителей толкал к выходу тележку с какой-то лапшой в коричневом соусе, и я схватил его за рукав:

– Давай я отвезу.

– Серьезно? – Он озадаченно посмотрел на меня.

– Да, – улыбнулся я. – У тебя такой усталый вид. А у меня здесь девушка, понимаешь?

– С таким вот разрезом? – Он показал на свой нос, намекая на увечье. – Зачем она тебе?

В его голосе звучало искреннее удивление, как будто он не мог представить, что кому-то по какой-то причине может понадобиться преступница.

– Посмотри на меня. – Я пожал перекошенными плечами, вживаясь в образ горбатого плебея. – И мне не обязательно разглядывать ее лицо, понимаешь?

Я усмехнулся или, скорее, оскалился, а прислужник рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

По правде говоря, я едва не пустился в пляс, когда вышел из кухни и направился следом за вереницей развозчиков по узкому коридору с маленькими круглыми окошками по левую сторону. Зеркальная обшивка потолка скрывала видеокамеры и записывающее оборудование. Наблюдал ли кто-нибудь за нами или нет – это уже другой вопрос. Желание плясать поутихло, когда я задумался над следующим шагом. Я предполагал, что это затянется на месяцы. Мне нужно было только увидеть его, убедиться, что он здесь. Если история Когана правдива – а я готов был держать пари, что бывший наемник не врет, – мне достаточно было только взглянуть.

Как-то раз Гибсон привел меня в учебную комнату старой библиотеки в Обители Дьявола и вызвал из памяти архива голограмму. Словно из ниоткуда в центре пустого темного пространства возникла фигура сьельсина, в сверкающем шелковом одеянии, черно-бело-сапфировых цветов, каждый дюйм которого был покрыт круглыми значками, наезжающими друг на друга и переплетенными между собой. На случай если вы никогда не видели сьельсинов, у каждого из них есть гребень, возвышающийся под углом надо лбом и позади него, как корона. Такой же белый, как их молочно-бледная кожа. Он обрывался сразу за ушными отверстиями, а на затылке росли густые белые волосы.

– У них шесть пальцев! – помнится, сказал я тогда, потянулся к изображению рукой и проткнул его. – Почему они так похожи на нас?

Гибсон нахмурился и долго, внимательно смотрел на меня:

– Что заставило тебя сказать это?

Эволюция или какая-то еще более могущественная сила создала их такими же, как мы. Если не обращать внимания на чисто косметические отличия: острый костяной гребень, клыки и огромные, невыразительные глаза, каждый может это увидеть. Сходство в линиях рук и пальцев, в лицах и во всем строении тела, и волосы, растущие на головах как у нас, так и у них.

В моем юношеском восприятии они были ближе к человеку, чем странные субразумные умандхи. Но эта близость, это подобие каким-то образом делали сьельсинов еще более чуждыми для меня, более экзотическими и притягательными, потому что уже существовал путь к их пониманию. Умандхов я совсем не мог постичь, настолько они были похожи на кораллы или деревья. А понять сьельсинов стремился всем сердцем.

Впоследствии я дорого заплатил за эту ошибку.

Мы расставили подносы в общем зале с низким потолком, развернули металлические боковые столики и застопорили колеса тележек – неужели жители этого примитивного пограничного мира не могли разориться на тележки с компенсирующим полем? Завершив приготовления, мы перешли в боковую комнату по приказу охранников, объяснивших, что так нужно для нашей же безопасности.

Это вышло удачно – меньше всего мне хотелось бы, чтобы Гхен распустил язык в такой неподходящий момент. Потом я притворился, что хочу в туалет и что не понимаю возражений лорариев. Я бурно жестикулировал и кричал по-дюрантийски, вспоминая самые расхожие выражения на гортанном языке этой вассальной республики: «Как пройти в библиотеку? Здравствуйте, меня зовут… Да, да. Как пройти в библиотеку?» И так далее. Эти тупицы не поняли ни слова.

Как и следовало ожидать, меня выпустили. На мгновение я испугался, что один из охранников отправится со мной, и не очень-то вежливо толкнул его в дверь, так что он отскочил назад, схватившись за ушибленный лоб и охая.

– Izvinit, – сказал я по-прежнему по-дюрантийски. – С тобой… все в порядке? Straf?

Охранник с ругательствами отпихнул меня в сторону:

– Все в порядке? Дьявол…

Я рванулся помочь ему, но он прошипел сквозь зубы:

– Нет. Иди. За углом, направо.

Завернув за угол, я выпрямился, расправил плечи и перестал выпячивать подбородок, не нуждаясь больше в маскировке и акценте. Дальше я уже беспрепятственно двинулся по коридору, пытаясь разгадать планировку этого места. Пройдя мимо одиночных туалетных комнат, видимо предназначенных для охранников, я спустился по откидной лестнице. Камеры наверняка уже засекли меня, и я не сомневался, что где-то рядом должны находиться охранники сьельсина, или кого там на самом деле доставили сюда Гиллиам Вас и федераты из «Белого коня». Но я решил, что всегда могу притвориться, будто заблудился. Что со мной могут сделать? Заточить в колизее? «Ребята, так я уже здесь!» И если до этого дойдет, если положение действительно станет отчаянным, я могу надеть кольцо и встретить свою судьбу.

Как я уже говорил, мирмидонцев-заключенных не бросали в каменный мешок и не заковывали в цепи. Их держали не в холодных камерах, а поселили в общих спальнях. На первый взгляд решение не лишать преступников радостей человеческого общения объяснялось добротой тюремщиков. Но в нашей Империи все можно истолковать двояко. Эта же самая открытость делала мирмидонцев-заключенных беззащитными перед любым нападением, насилием и другими издевательствами, какие только в состоянии выдумать человек. И все же тюрьма колизея в Боросево таила в себе еще более холодную и расчетливую жестокость.

Напомню, что Боросево был построен на коралловом атолле, на отмели и в лагуне, где скапливались отходы. Об этом нетрудно забыть, если так долго живешь в бетонной подземной цитадели колизея. Но море всегда остается рядом. По наитию я спустился еще на один пролет лестницы, прекрасно понимая, что нахожусь сейчас значительно ниже отметки прилива, и направился дальше по дуге коридора мимо пустых камер, вход в которые закрывали не герметичные двери, а классические железные решетки. В тяжелом воздухе, как в разгар лета, висел запах нагретых нечистот. И чего-то еще… соли? Морская вода, вот что это было. Морская вода. Что-то мягкое и влажное с плеском ударило в каменную стену справа от меня. Я остановился и прислушался. Мне почудилось, будто бы откуда-то издалека и сверху доносятся гул и шарканье человеческих ног. Толпа собиралась посмотреть ночные гонки на яликах. Запах нечистот усилился, и я с ужасом посмотрел на грязные борозды, прорезанные в бетоне по бокам каждой камеры.

И тут меня осенило.

В потолке каждой камеры были пробиты отверстия, и эти каналы, несомненно, вели в общественные уборные колизея. Заключенных здесь в буквальном смысле поливали дерьмом плебеи и сервы, пришедшие на Колоссо. Я нахмурился, но отвлекся на низкое хриплое мычание и резкий человеческий шепот, доносившиеся из-за поворота в конце коридора. Стиснул зубы и двинулся на звук, стараясь не замечать запаха соли и гниющих фекалий.

Зажав нос, я дошел до того места, где дорога расходилась в разные стороны под прямыми углами. Запах морской воды, к счастью, усилился, приглушая вонь до переносимого уровня. Все клетки стояли пустыми – не устраивали ли в последнее время на арене большую бойню? Я такого не припоминал. Мне казалось, что здесь должно быть больше охранников, но какая в них надобность, если нет других заключенных, кроме того, о котором ходили разные слухи?

Слева доносилось слабое эхо человеческих голосов, приглушенное невесть откуда взявшимся шумом моря.

«Тут что-то не так, – решил я. – Его не должно быть слышно так глубоко под землей».

– Он опять смотрит на меня, – прошипел чей-то грубый голос и добавил уже громче: – Я тебе говорил, чтобы ты на меня не смотрел?

По коридору разнесся лязг металла, бьющегося о металл, прерываемый слабыми всплесками и мычанием, которое я уже слышал раньше.

А затем более глубокий голос ответил словами, похожими на звон разбитого стекла:

– Yukajji! Safiga o-koun ti-halamna. Jutsodo de tuka susu janakayu!

Я застыл, не закончив шага. У того, для кого этот язык был родным, слова звучали иначе, чем произносили мы с Гибсоном. Резкие, ритмичные, твердые и острые, как сверкающая бритва. Оба стражника попятились от решетки и появились из-за поворота коридора.

– Земля и император! – сказал один из них и снова метнулся вперед с шокером в руке. – Священник маловато платит нам за это!

Длинная, пугающе белая рука высунулась из-за решетки и схватила охранника за запястье. Такой могла быть человеческая рука, вылепленная неким чуждым разумом, имеющим лишь смутное представление о том, как выглядит подлинник. Начнем с того, что она была слишком длинной, а шесть тонких пальцев имели слишком много фаланг. Охранник вскрикнул, и его напарник бросился на помощь.

– Yusu janakayu icheico.

– Отпусти его, демон! – срывающимся голосом завопил второй охранник и ударил шокером по высунутой руке.

Существо завыло, отпустило тюремщика и убрало слишком длинную руку обратно в клетку, выплюнув в воздух серию проклятий своей расы.

– Iukatta! – крикнул я.

«Остановись!»

Это был повелительный голос, которому меня учили, голос сэра Адриана Марло, звенящий, волевой, чистый и твердый, как железо. Пленное существо так только сильней навредило бы себе.

Оба охранника обернулись, подняв дубинки.

– Кто ты такой, дьявол тебя побери?

Я не обратил на них внимания. Мне нужно было увидеть его. Охранники даже не попытались меня остановить, когда я направился к клетке, что-то имперское в моем облике заставило их замолчать. И вот оно передо мной, это существо, скорчилось в грязи в дальнем углу клетки, придерживая онемевшую руку и оскалив полупрозрачные, гладкие зубы. Мне хотелось смеяться и плакать. Я добился того, чего желал – взглянул на живого сьельсина, – а теперь больше всего на свете хотел убраться отсюда подальше, все равно куда.

Странно, но существо оказалось меньше, чем я ожидал: фигурка человека, сделанная из тонких веток или костей. Но эту иллюзию малого размера создавала его поза, и пока я смотрел, оно раскинуло руки, слишком длинные для обманчиво маленького тела. Кто-то отпилил ему рога и заровнял выступы гребня, отшлифовав их до мяса. Оно уставилось на меня огромными глазищами, размером с мандарин, черными, как саван моей бабушки. Что-то угадывалось в его взгляде, но это были не человеческие эмоции. Я ощутил только холод.

Если я на какое-то время и зачаровал охранников своим властным голосом, то чары быстро развеялись, и ближний из них положил ладонь мне на плечо.

– Ты кто такой? Сюда никого не велено пускать без личного разрешения графа.

– Скажи это Гиллиаму Васу, – ответил я, припомнив имя капеллана.

Ложь произвела нужный эффект. Оба стражника испуганно отшатнулись при одном лишь упоминании горбатого священника. Сбросив с плеча чужую руку, я подошел ближе к клетке, где меня уже могли достать цепкие когти этого существа, и спросил на его языке:

– Ты солдат? Тебя поймали в бою?

– Поймали? – повторило оно и фыркнуло всеми четырьмя прорезями ноздрей на обветренном лице, там, где у человека должен быть нос. – Nietolo ti-coie luda.

«Ты говоришь, как ребенок».

Я улыбнулся, хотя это и не имело никакого смысла в разговоре с существом иной расы. Оно было право, но я радовался уже тому, что вообще смог что-то сказать, пусть даже не очень уверенно. Радовался, что сьельсин говорит на языке, который я способен понять, в отличие от речи умандхов.

Справившись с дрожью, я присел на корточки. Я разговаривал со сьельсином – настоящим сьельсином, а не с Гибсоном или субразумным компьютером в библиотеке Обители Дьявола.

– Я никогда раньше не видел никого из твоего народа.

Существо в клетке не ответило, только чуть сдвинулось, шаркнув бледной ногой по грязному каменному полу. Но я не отступил:

– Tuka namshun ba-okun ne?

«Как твое имя?»

Казалось, само солнце успело состариться, пока существо сидело и смотрело на меня. Его лицо так же походило на человеческое, как череп с огромными глазницами. Оно напоминало статую, много поколений простоявшую под дождем с выветрившимися от времени носом и ушами… или напоминало бы, если бы не костяной гребень, пробуждавший клеточную память об ископаемых ящерах, что ревели в джунглях далекой геологической эпохи. Но не время стерло его гребень, а человеческая жестокость.

– Макисомн, – произнесло оно наконец.

– Макисомн, – повторил я, запнувшись на сдвоенном носовом звуке и понимая, что не смогу правильно воспроизвести его. Мне не хватало мускульного контроля над носовыми каналами, чтобы произнести этот сложный звук.

Я прижал руку к груди и представился:

– Raka namshun ba-koun Адриан.

«Мое имя Адриан».

Точно так же как я не смог правильно произнести его имя, у него ничего не вышло с моим. Будь на моем месте антрополог, он бы наверняка усмехнулся, я тоже растянул губы в слабой улыбке.

– Ты говоришь на его языке? – спросил стражник и этим все испортил.

Я изогнулся и посмотрел на плоское, невыразительное лицо охранника. В его темных глазах что-то светилось, тусклое, холодное и трудноопределимое.

«Страх, – догадался я. – Этот человек боится меня».

– Разумеется, – процедил я сквозь зубы.

Я понимал, что долго это продолжаться не может, что рано или поздно охранники, наблюдавшие за другими разносчиками пищи, явятся за мной. Меня либо вышвырнут на улицу, либо бросят за решетку. И это было так просто – слишком просто. Что ж, я уже увяз по уши, и любопытство оказалось сильней меня. Я не мог устоять.

– Зачем его здесь держат? – показал я на пленное существо.

– Я думал, ты от Гиллиама, – сказал второй охранник, посмотрев на меня с жестким прищуром. – Неужели сам не знаешь?

Если раньше я играл роль дюрантийского слуги, то теперь изобразил своего отца и выпрямился во весь рост, хотя и понимал, что в своей потной одежде не выгляжу подобающим образом.

– А ты не думал, что будет с тобой, когда Гиллиам Вас или его мать узнают, как легко я прошел прямо к этой клетке и никто даже не попытался меня остановить? Отвечай на мой вопрос или будешь отвечать перед катарами.

«Это решило дело, – подумал я. – Настоящая угроза. Всели в них страх перед богом, Марло!»

Второй охранник – назовем его Тормоз – пролепетал в ответ:

– Это подарок, мессир. В честь эфебии графского сына. Он будет принесен в жертву на триумфе во время Колоссо.

Я отвернулся с презрительной усмешкой на губах. Это хотя бы объясняет, почему существо держат здесь, а не в подземельях дворца. Отсюда, по крайней мере, ближе до того места, где оно должно умереть. Я присел на корточки и посмотрел на него сквозь изогнутые прутья железной решетки. Высоко над ним, в дальней стене камеры виднелось отверстие дренажной трубы, из которой сочилась морская вода, покрывая кирпичи соляным налетом.

– Оно, – сказал я.

– Что? – отозвался первый охранник – назовем его Стоп.

– Вы говорите о сьельсине «он», – объяснил я Тормозу, не глядя на него. – Но сьельсины – гермафродиты. Это оно.

Если охранники и обратили внимание на эту поправку, то все равно ничего не сказали, и я продолжил разговор с ксенобитом на его родном языке:

– Ole detu ti-okarin ti-saem gi ne?

«Ты знаешь, зачем ты здесь?»

Существо оскалило гладкие клыки, обнажив иссиня-черные десны:

– Iagamam ji biqari o-koarin.

– Убью тебя? – покачал я головой. – Нет, не я. Кто-то другой убьет.

– Как? – спросило оно.

В его голосе чувствовалась какая-то эмоция. Может быть, страх?

Во всех историях обо мне – во всех, что я слышал, и даже в тех, которые сам же и распускал, – это событие описано не совсем правильно. Мое первое столкновение с врагами. Мне приходилось слышать, будто бы я зарезал это существо на Колоссо, на глазах у всего Эмеша. Или будто бы моя первая встреча со сьельсинами произошла вообще не в Боросево, а на юге, в Калагахе, где я повстречался среди развалин с ичактой Уванари. Оперы и голофильмы восхваляют меня как воина или проклинают как чародея, магуса, влившего яд в ухо императору. Никто не может представить – и не сможет поверить, – что наша первая встреча произошла среди нечистот в душной подземной тюрьме колизея. В жалкой, неприглядной обстановке, без всякой торжественности.

– Как? – снова спросило существо.

– Sim ca, – ответил я, выбрав правду, а не успокаивающие иллюзии.

«Скверно».

Я так и не услышал ответ Макисомна, потому что либо Стоп, либо Тормоз – этого я тоже не узнал – ткнул шокером мне под лопатку, и мир погрузился во тьму.