«Валка погибла».

Эта мысль повисла в воздухе, как неподвижная голограмма, как дым от ее взорванного корабля в сером небе. Я тупо таращился на монитор, на черную беззвучную панель, бывшую окном… в никуда. Вокруг выли сирены, фиолетовый свет дисплеев – от смеси синего и красного – становился все краснее и краснее, как будто штаб заливал кровавый прилив.

Я пропускал мимо ушей панические крики Тораса и диспетчеров.

– Е-тридцать пять и тридцать шесть потеряны!

– Сбиты Е-шестьдесят семь и шестьдесят девять!

– Потеряны Е-тринадцать, шестнадцать, семнадцать и двадцать!

Почти вся группа «Эпсилон» была уничтожена за считаные секунды. Номера на статусных панелях один за другим становились красными. Мониторы на стене перед императором темнели по мере того, как корабельные камеры навсегда закрывали свои глаза.

«Валка погибла».

– Откуда они взялись? – кричал Торас. – Откуда взялись эти проклятые корабли?

На столе Лориана загорелись новые тревожные индикаторы, и новые сирены влились в общий чудовищный хор.

Я едва слышал их. Слышал лишь последнее слово Валки, видел только ее лицо. Ее губы разомкнулись, а золотые глаза сияли, как старое Солнце потерянной Земли…

«Я…»

Мы чересчур затянули эвакуацию, потеряли слишком много времени.

Между мной и остальными людьми в бункере разверзлась пропасть, что была глубже той бездны, что разделяла людей и сьельсинов. Все они в те секунды казались мне ненастоящими, призраками, а не людьми, тенями на стенах пещеры, до размеров которой сузился мир. Или актерами, голограммами. Реален был я один. Но они двигались, не осознавая, что в зале погасили свет, а зрители давно ушли.

Валка погибла.

Как эти актеры, эти тени, могли продолжать играть? Как у них до сих пор сохранилась способность двигаться? Разве они не знали, что мир остановился? Что еще несколько минут назад ему пришел конец?

– Не знаю, капитан! – ответил кто-то из младших диспетчеров.

– Они появились с юга! – перебил другой. – Вижу их на радаре!

– Видимо, перебросили из других городов, – едва слышно пробурчал Торас. – У Бледных наверняка несколько баз. Лагерей.

– Сэр, группа «Эпсилон»… полностью уничтожена!

Я не поднимался с неотесанного камня и не смотрел на мониторы, но я помню адское красной сияние статусных панелей. Все корабли были потеряны.

– Соедините с «Рапирой-один», – потребовал капитан, имея в виду командира отряда «Рапира».

– «Рапира-один» не отвечает! – сказал связист из-за стола, где проецировалась воздушная битва. – Они почти разбиты, сэр. Оставшихся разметало далеко друг от друга.

Торас выругался.

Я не видел, как в эти мгновения выглядел кесарь Вильгельм. Мои глаза были прикованы к черному прямоугольнику, забравшему у меня Валку. Он по-прежнему висел в воздухе рядом с креслом Лориана. Но я представлял, что император стоит перед мониторами, опустив голову, а лицо его скрыто красной, почти как его волосы, пеленой. Все, кроме меня, смотрят на него, ожидая решения. Никто, кроме него, не мог отдать последний приказ.

К его величеству приблизилась худая усталая фигура в грязной от многомесячного пребывания под землей униформе логофета. Сэр Грей Райнхарт откашлялся, поклонился и обратился к императору:

– Ваше величество, запуск группы «Зета» более невозможен. – Он резко вдохнул и выпрямился. – Корабли будут мгновенно уничтожены.

Я не видел, но догадывался, что Вильгельм посмотрел на советника полуприкрытыми глазами. Ответа он не дал.

В полумраке зазвонил сигнал о пришедшем сообщении.

– Капитан, сэр! – крикнул один из техников. – Сообщение от трибуна Лина!

– Соединяйте! – мгновенно ответил сэр Седрик Торас.

Услышав имя Бассандера, я взглянул на главный монитор. На экране появилось изображение мандарийского офицера, пристегнутого в капитанском кресле «Бури». Его лицо посерело от тяжелых баталий и перегрузок. За спиной блестел бронзой мостик линкора.

– Трибун, что, во имя святой Земли, происходит?! – проревел Торас, прежде чем Лин открыл рот.

Торас был всего лишь капитаном, гораздо ниже Лина по званию, но у капитана императорской Марсианской стражи было больше полномочий.

– Мы потеряли всех беженцев!

Я отвернулся от Лина к мертвому монитору напротив, к окну в вечную ночь.

– Бледные подняли эскадру с базы в сорока градусах западнее города! – ответил трибун. – Вероятно, резервистов!

– И вы их не увидели? – изумленно рявкнул Торас.

– Нет! – не оправдывался Лин. – Этим дело не ограничивается. Они отправили крейсеры на орбиту.

– Начинайте контратаку! – воскликнул Торас, но его команды были оторваны от реальности. – Уничтожьте их!

Мне не нужно было смотреть, чтобы представить каменное, пепельное лицо Лина.

– Капитан, их первая атака разбросала мои корабли по всей орбите. Мы удерживаем только высокоорбитальную точку над Ресонно, но и это ненадолго!

– А что джаддианцы? – спросил Торас.

– Джаддианцы воюют с кораблями-мирами! – ответил Лин. – Они далеко за спутниками! Им понадобится не один час, чтобы прийти сюда!

– Трибун, вы можете спасти беженцев? – раздался голос императора.

Я услышал шаги и понял, что кесарь подошел к Торасу.

– …Тех, кто добрался до орбиты?

– Кого-нибудь да сможем, – не сразу ответил Лин. – Вероятно, если… ваше величество, мне придется прекратить защиту орбиты над Ресонно.

– Давайте, трибун! – скомандовал император.

«Давайте», – произнесла капитан Корво из темной пещеры моей памяти.

Не уверен, что случилось раньше. Возможно, вышли из строя мониторы. Все, что транслировали изображения с наземных камер, вдруг побелели. Несколько отключилось. Затем земля содрогнулась, взвыли сирены, и даже я подскочил, сбросив с плеча руку Олорина.

Когда он успел ко мне подойти?

– Что это за чертовщина?

– В городе зафиксирован взрыв антиматерии! – ответил нам невидимый офицер с «Бури». – Снаряд был сброшен с одного из новоприбывших кораблей.

Вспышка. Я отчетливо представил взрыв. Белая вспышка, уничтожающая все, до чего дотянется.

– Антиматерия? – переспросил император. – Где?

– Северо-восточный комплекс терминалов! – ответил склонившийся над дисплеем Лориан. – Сид Артур, – прошептал он. – Они идут ва-банк.

Антиматерия. Этого слова было почти достаточно, чтобы выдернуть меня из чернильного омута, в котором я тонул. Если Бледные решились на бомбардировку антиматерией, то очевидно оставили попытки захватить подземный комплекс и взять императора живьем. От отчаяния генерал Хушанса забыл об осторожности и приказах своего хозяина. Лучше убить Уганатаи и Утаннаша – Ложного царя и Избранника лжи – чем позволить им бежать. Шиому Элуша простит, так ведь?

Даже в такой момент я мысленно ухмыльнулся, представляя, какой «теплый» прием ждет вайяданов Хушансу и Аттаваису по возвращении на Дхаран-Тун с пирровой победой.

– В северо-восточных тоннелях прорыв! – воскликнул кто-то из младших диспетчеров.

– Можем завалить? – спросил Торас.

Ответа на этот вопрос он не получил, а если и получил, то не услышал.

– Они сигналят нам! – пронзительно прокричал другой диспетчер. – Кесарь, они вызывают на связь!

Холодное ледяное лезвие как будто вонзилось мне меж лопаток. Не нужно было пояснять, кем были эти «они». Сьельсины захотели поговорить. Позлорадствовать. Потребовать нашей капитуляции. Они – и император – отняли у меня Валку, и теперь я лишился всего. Мне осталась лишь чистая холодная ярость, какой я прежде не знал.

– Соединяйте, – приказал император. – Хотя постойте. – Он задумался. – Трибун Лин, – произнес он, и я сразу представил, как Бассандер распрямился. – Спасите всех, кого сможете.

– Приступаю, – ответил Лин и исчез с экрана.

– Включайте голограф, – скомандовал император, и его красный плащ мелькнул в поле моего зрения.

Черное окно, в котором исчезла Валка, закрылось навсегда. С ним исчезла карта подземной крепости, которую заслонил собой император, встав у голографа.

На месте Валки появился генерал-вайядан Угин Аттаваиса на железном троне. Тела герцога Гаспара и мертворожденного сьельсина убрали, на их месте появились две химеры в белой броне. Они стояли по обе руки от генерала, а на их левых плечах черным контуром были обведены символы «Белой руки». Подняв голову, я отчетливо увидел позади сьельсинов громадные окна, а за ними – блестящую поверхность Перфугиума.

– Император! – неуклюже прорычал ксенобит непривычное человеческое слово. – Raka vaayu ti-taadyr! Svassa ti-wetidiu! Iamamarra o-yukajjimn baokun ieturi!

Аттаваиса до сих пор полностью оставалось сьельсином, отказавшись от механических улучшений, в отличие от старших пальцев «Белой руки». Оно не знало нашего языка, не пользовалось автопереводчиком, не проводило свои мысли через фильтр МИНОСа.

– Что оно говорит? – спросил император, оглядываясь в поисках схоласта или кого-нибудь, кто мог бы перевести. – Что оно говорит?

Но никто не мог ему ответить. Никто… кроме меня.

– Марло! – Император заметил меня. – Что вы забыли на полу?

– Они убили его женщину, – ответила ему Тиада. – Она была на одном из кораблей.

Мои глаза встретились с зелеными глазами императора. Лицо кесаря было пустым, как у каменного фараона.

– Ясно, – ответил он и перевел взгляд на Аттаваису.

Поджал губы. Нахмурился. Из сочувствия? Из жалости? Или от раздражения?

«Они убили его женщину», – слова Тиады эхом продолжали звучать в моей голове, слишком отчетливые, чтобы быть реальными.

Валка погибла. Нет, не погибла. Валка не могла… погибнуть.

– Junne! – воскликнуло Аттаваиса.

Это же слово говорил Сириани Иамндаине, заставляя соперника преклонить колени.

«На колени!»

Я отвел взгляд от императора и посмотрел на ухмыляющееся Аттаваису. Как удобно ему, должно быть, было на передвижном троне. Это Аттаваиса приказало атаковать группу «Эпсилон», Аттаваиса руководило осадой Перфугиума.

Аттаваиса убило Валку.

Я почувствовал прилив крови. В ушах и висках застучало. Я был на неотесанном каменном полу, уже на коленях, но генерал этого не видел. Его безгубый рот раскрылся, в призрачном сиянии проекции хищно сверкнули прозрачные зубы.

– Ты думал, что выдержишь, – сказало оно, обращаясь к императору, – что совладаешь с мощью сьельсинов. У тебя была возможность сдаться, пожертвовать собой ради твоего народа. Теперь пощады не будет никому. Я сдеру со всех кожу на плащи, а кровью напою червей! Их потроха станут пищей для моих рабов, а мясо накормит мои армии. А тебя! Тебя я приведу к Шиому Элуше в цепях. Он сломает тебя. Ты станешь его рабом. Его шутом! Его игрушкой!

Разгорячившееся Аттаваиса вскочило на ноги, презрительно сплюнуло и спустилось с трона. Для незнакомых с языком сьельсинов его угрозы были пустыми, но оно все равно возбужденно било себя в грудь. В штабе по-прежнему выли сирены, а мониторы диспетчеров горели тусклым красным светом Смерти.

– Junne wo! – снова проревело Аттаваиса. – На колени!

– Марло, ответьте мне! – воскликнул император. – Чего оно хочет?

Будто он сам не мог догадаться.

Медленно, как будто под невообразимым гнетом, я приподнялся.

Аттаваиса по-прежнему меня не видело.

– На колени! – повторял сьельсинский генерал. – На колени! Падите! Падите!

Покачиваясь, я встал. Голова закружилась от гула крови и дыхания, и мне пришлось схватиться за края голографической камеры, чтобы не упасть. Глаза не сразу сфокусировались на изображении вайядана. Генерал стоял перед троном весь в белом. В черных глазах Угина Аттаваисы промелькнуло удивление, когда оно заметило мой взгляд.

Я пристально смотрел на него, не говоря ни слова.

– Aeta ba-Yukajjimn! – воскликнул вайядан. – Царь паразитов! Ты жив! Значит, Хушанса не справилось! Не важно! Я само приведу тебя к Великому!

Я по-прежнему молчал. Изображение генерала мерцало надо мной; его телохранители стояли по сторонам, как фарфоровые скульптуры. За ними в облаках маячил серый Перфугиум, показалась линия терминатора. Где-то там, на этой планете – планете, где для меня наступил конец света, – до сих пор находился я. В тысячах миль от генерала.

Далеко.

Слишком далеко…

– Возможно, он поделится со мной, когда лишит тебя жизни.

Слова генерала проплыли по воздуху и растворились в нем. Все стихло, стало безмолвным, как я сам. Сирены и сигналы по-прежнему доносились с панелей вокруг, но даже Торас отвлекся от работы, чтобы посмотреть.

«Валка погибла».

Мысль молнией, убийственным лучом пронзила меня. Я схватил ее, как когда-то в Колоссо схватил меч Иршана, и держал, пока ладони не закровоточили. Машинально я сжал руки в кулаки и проткнул кожу ногтями.

Но я по-прежнему молчал, не сводя глаз с Аттаваисы.

«Ярость ослепляет, – с укоризной прошептал Гибсон мне в ухо. – Горе – глубокая вода».

Но я уже перешел порог ярости. Порог горя. Я стоял на вершине в объятиях ледяной, чистой, как лед, ярости, но в эти объятия я заключил себя сам. Кровь стучала в ушах, глаза таращились все сильнее, пока я не почувствовал, что из них вот-вот брызнут слезы. Люди вокруг расступились – все, кроме Лориана, который неуверенно протянул ко мне руку.

– Что? – ухмыльнулся вайядан.

Незнакомый с человеческой мимикой, генерал, должно быть, принял мой гнев за страх:

– Нечего сказать?

Каким меня видел генерал Бледных? Маленьким, раненым, потрепанным человечком, держащимся за бок. Остолбеневшим и потерявшим дар речи от страха? Аттаваиса улыбалось, елозя черным языком по зубам, словно в предвкушении трапезы. В ответ я стиснул зубы до тех пор, пока не почувствовал, что еще чуть-чуть – и они треснут, как мелки.

Медленно, микрон за микроном, градус за градусом, мой взгляд соскользнул с лица генерала на окна, на Перфугиум. Планета казалась спокойной, как будто война никогда не касалась ее старого серого лика. Но я ходил по ней, сражался с чудовищами в руинах ее столицы, где сейчас полыхало пламя, а прежде вместо снега падал пепел.

Тогда Аттаваиса разделилось надвое, и перед троном оказалось два генерала. Кровь в ушах стихла. Дыхание остановилось. Я вновь очутился между двумя мигами, двумя ударами сердца. Все стало неподвижно. Все, кроме меня.

Кроме моего тайного зрения.

Я посмотрел на генерала и увидел его во множестве аспектов, множестве малоразличимых вариантов среди бесконечного времени. Аттаваиса скалило зубы, наклонив голову, его рогатая голова мерцала серебром. Я видел Аттаваису торжествующим, насмехающимся, глумливым. Время растягивалось, расплывалось и ломалось, пока я не увидел весь мир сквозь калейдоскоп красных огней и стеклянных зубов.

Но я увидел не только Аттаваису.

Стекло…

Я посмотрел на стеклянные окна позади трона Бледного генерала и, не сводя с них взгляда, выбрал.

Мой гнев был беззвучен. Тишина могла сказать больше, чем слова.

Ничто не непоколебимо, ничто не вечно. Ни камень, ни империи, ни сама жизнь. Даже звезды однажды потухнут – это я видел и знал лучше, чем любой другой человек. Даже тьма, которая однажды поглотит все, потом даст рождение новому свету. Эти записки истлеют, как, возможно, истлеет и ныне теплое тело того, чья рука их пишет. Камни Колхиды обрушатся в море, а самом море высохнет. Звезды сожгут планеты в пепел, а затем остынут, как угольки.

Все проходит. Рушится. Разбивается.

Я поднял кровоточащую ладонь.

– Dein? – Аттаваиса с любопытством наклонило голову. – Что? Говори!

Тонкая линия пробежала по стеклянной панели за спиной генерала; едва заметная и серебристая, как паутинка. Я улыбнулся, глядя, как она разделяется и расползается по стеклу…

…точно как наши поступки оставляют следы во времени.

Я оскалился, подражая хищной сьельсинской улыбке.

Окна за спиной генерала разлетелись вдребезги. Глаза Аттаваисы вытаращились, когда мимо него промчался ветер, трепля белую косичку. Рот раскрылся, но проклятия и угрозы навсегда стихли, когда Угина Аттаваису и его телохранителей сорвало и выбросило в черное сердце космоса.

Секундой спустя голографическая панель тоже треснула, и изображение пропало.

Во внезапно наступившей темноте я закричал, и мой голос был столь пронзителен, что едва не разорвал легкие и заставил снова упасть на колени. Это был крик, который мог потягаться с криком Валки в темной башне Ганелона, крик триумфа и боли – и вернувшейся силы. Лампы надо мной полопались, словно переспелые плоды, погрузив все пространство вокруг в кромешную тьму.

Затем наступила тишина.

Люди зашептались.

– Неужели это?..

– Земля и император!

– Он их… убил?

– Невероятно.

– Но… как?

– …просто сказки. Я думал, это были просто сказки.

Я поднял голову. Император широко раскрытыми глазами смотрел на меня. Я пытался прочесть его эмоции, но их было слишком много, они сменяли одна другую, пытаясь выбиться на первое место.

Я знал, что только что сотворил, и знал, что должен был делать дальше. Что от меня ожидалось. На меня смотрели все придворные, все марсиане и джаддианцы. На меня смотрел император. Я уже стоял на коленях. Мне нужно было лишь поклониться и подчиниться воле и власти императора, чтобы убедить его величество, что естественный порядок вещей не будет попран.

Я уже стоял на коленях…

Но я не поклонился.

– Она была бы жива, – произнес я, мотая головой, не думая о последствиях, – если бы вы только послушали меня.

Маска императора дрогнула, и из-под нее показался Вильгельм. Что это промелькнуло в его изумрудных глазах? Благоговейный трепет? Торжество… или страх? От Полусмертного больше нельзя было отмахнуться, как от глупого слуха, как от нелепой байки. Император знал об этом до сего дня, но теперь он узрел меня своими глазами.

– Я… я… – начал он, заикаясь, и закрыл рот. Затем Вильгельма вновь сменил император. – Нам пора.

Дальнейшие события я помню как в тумане. Олорин и Тиада помогли мне подняться. Я слышал громкие голоса, резкие приказы императора марсианам и оставшимся диспетчерам. Экскувиторы выдвинулись первыми, чтобы обеспечить безопасный выход. Решение кесаря о бегстве было запоздалым. Еще немного, и побег бы не удался. «Ашкелон» должен был встретить нас через час в святилище благословенной Мудрости.

Мы могли успеть.

Олорин тронул меня за плечо, пошевелил.

Я отмахнулся.

До сих пор помню свое отражение в разбитом голографе, в покрытой мелким стеклом столешнице. Ясновидящий Яри говорил мне о сломанном прошлом, о разбитом пути сквозь время. Братство тоже видело, как Тихий вмешивался в мои дела и двигал меня к своей цели. Он направил корабль Деметри с Тевкра на Эмеш, обменял мою правую руку на левую, привел меня на вершину Анитьи, а с Анитьи… куда?

На Эуэ? На Перфугиум? В адскую бездну?

Ради чего? Я тысячи раз видел в своих кошмарах и воспоминаниях о будущем и черное пиршество, и гибель своего отряда, но ни разу не видел ее гибель.

Но она погибла.

Мог ли я оторваться от видений? Выпутавшись из смертоносной паутины Актеруму, мог ли я скрыться из поля зрения Тихого? Он ведь говорил, что это возможно. Говорил на Анитье.

Или Тихий намеренно скрывал от меня судьбу Валки? Держал ее гибель в секрете, чтобы я не отказался от цели, чтобы не сбросил узду? Эти мысли сражались во мне, шумели на фоне воющей болезненной пустоты и ужасной правды.

Валка погибла.

Спросите меня, как мы выбрались из катакомб, и я отвечу, что мы с Олорином последовали за императором и его охраной через дверь командного пункта. Громадные шестеренки раздвинули толщу камня и стали, открыв проход, в котором можно было пройти по двое. Если постараюсь, я могу вспомнить, как выглядел этот проход, как скрежетали эти циклопические механизмы, сбрасывая пыль веков, ведь они не приходили в движение с тех пор, как их установили первые герцоги Перфугиума. Помню, как дрожали лучи наших фонариков, как эхом разлетались во тьме крики. Сразу за мной шагал один из Драконоборцев – если не ошибаюсь, Мадс, – и я слышал его прерывистое дыхание.

Но я толком никого не видел. Не увидел я и героических действий Лина на орбите. Я как бы превратился в зверя, загнанного людьми, которым еще было что терять, в сарай вместе с другими зверями. Я прекрасно понимал герцогиню Валавар и благодарил всех известных мне богов, включая даже Тихого, что Валка не страдала так, как страдал герцог. Слезы щипали глаза, тоннель расплывался в бесформенное серое пятно.

Не помню, как мы вошли в святилище, выбрались в крипту и поднялись по гладким ступеням лестницы. Зато помню алтарь и статую Бога-Императора, попирающую пирамиду, олицетворяющую машины. Я несколько минут простоял перед ней, пока мы дожидались «Ашкелон». Купол пострадал от ранней бомбардировки, но статуя до сих пор стояла, празднуя победу над древним врагом. Вильгельм Рекс, Король Авалона, Завоеватель Земли, Избранник Скрытого – Тихого.

Развалины роскошного святилища были покрыты толстым слоем пепла. Пепел усыпал алтарь и стопы моего божественного предка, триумфально застывшего под отверстием купола. На мне не было шлема, и я собственными ушами услышал приближающийся рев двигателей. Стылый воздух растрепал мне волосы, и я почуял тлетворный запах человеческого праха.

– Корабль, Марло! – Директор Райнхарт встряхнул меня за плечи. – Где корабль?

– Сейчас будет, – ответил кто-то моим голосом.

Я вяло поднял наручный терминал и показал Райнхарту:

– Уже на подходе.

Райнхарт не шелохнулся. Я заметил, как пристально он смотрит на меня, как серьезны его холодные глаза.

– Примите мои соболезнования, – произнес он, крепко сжав мое плечо.

Его слова вонзились в меня тысячей осколков. Гибель Валки не осталась незамеченной. Меньше часа назад Тиада сообщила об этом императору… но Райнхарт? Райнхарт был первым, кто разделил мое горе, пусть и шаблонной фразой.

Это был не сон. Валка действительно погибла.

Красные молнии расчертили небосвод, когда громадные корабли пронеслись по орбите.

– Это наш корабль? – спросил один из оставшихся императорских советников, тараща глаза на небо.

– Это орбитальный флот, – ответил ему Райнхарт, прикрывая глаза рукой.

Эти красные молнии были единственным свидетельством героической спасательной операции. Мне доводилось слышать, будто я тоже участвовал в ней, а не находился на земле с императором. Будто я был на мостике «Бури» или вообще командовал ею. Эти слухи несомненно распустила Капелла или министерство народного просвещения. Годы спустя я слышал, что якобы не справился с командованием, и за это император изгнал меня из Империи.

Это не так.

Мой проступок был иным. Куда более пустяковым… и более глупым. Очень глупым.

Но в историях есть и правда. Вам следует верить всему, что касается Бассандера Лина.

Феникса Перфугиума.

Что бы ни говорилось в легендах, я не был с ним в минуту его славы, а его подвиг не был следствием моей ошибки. Я даже не видел этого подвига, если не считать этих красных линий в небе. Пока я стоял посреди святилища, сломленный и опустошенный, Лин провернул одну из самых отчаянных спасательных операций в имперской истории. Несмотря на то что его флотилию разметало по орбите, несмотря на огневое превосходство противника, Бассандер Лин умудрился перехватить и подобрать беженцев, которым удалось покинуть Ресонно и зону притяжения Перфугиума.

До орбиты добралось шестьсот двадцать три корабля из первых четырех групп.

Более трехсот тысяч человек.

Лин спас шестьсот шесть транспортных шаттлов.

Очень много. Очень мало.

Под Перфугиумом спали девять миллионов колонистов. Мы спасли даже не каждого тридцатого – зато спасли императора. Но это нельзя было назвать победой. Я слышал доклады и новости о том, как сьельсины ворвались в катакомбы, отключили все ясли для фуги, растерзали спящих людей и повесили на стенах Ресонно. Аттаваиса было убито, но отряды Хушансы вдоволь попировали теми, кого мы не спасли.

Мы не одержали на Перфугиуме победы. Это был холокост. А для меня?

Для меня это был конец.

Читатель, помните, как я говорил, что у всего есть финал? Все, что будет дальше, что должно быть дальше, что должно быть, произошло уже с другим человеком. Не столь известным. Бессонными ночами, коих были тысячи, я утешал себя, что она не страдала, не испытала боли. А главным утешением было то, что они не могли поглумиться над ее телом.

От него ведь наверняка ничего не осталось.