Несмотря на разговоры об отъезде, мы с Валкой не торопились собираться. Мы уже привыкли к Имре и ее родне, а селяне и не подумывали о том, чтобы нас прогонять. Шли годы, деревенские дети выросли и стали ходить в море со взрослыми. Я все чаще бывал с ними, пытаясь наслаждаться мелочами повседневной жизни. С каждым днем я все меньше вспоминал мучительные годы на Дхаран-Туне, и звезды сияли для меня чуть ярче.

Но я ждал – сам не зная чего, хотя догадка ползала в уголках разума, словно паук. Мне по-прежнему снились кошмары о межзвездной войне, но ни искры, ни облачка дыма до сих пор не появилось над Колхидой. Пусть звезды звали, повторяя мои собственные слова, так часто преследовавшие меня по ночам: «Отомсти за нас! Отомсти за нас!», я был доволен текущим положением дел. Я повторял себе, что до сих пор не поправился, хотя понимал, что полноценное лечение смогу найти только в имперской больнице.

Это было всего лишь оправданием.

Знак свыше пришел на девятый год нашего пребывания у севрастийцев. Мы с Гино и Альваром привезли на Фессу провизию, и на берегу нас встретила Валка. По ее тяжелому дыханию я понял, что она бегом бросилась к нам навстречу, как только заметила парус на горизонте. По ее мертвенно-бледному лицу я сразу все понял.

Я ждал, пока Гибсон умрет.

– Что случилось? – спрыгнув с борта, спросил я, чувствуя, как ответ острием топора уже погружается в мою грудь.

– Ты должен срочно с ним увидеться. – Валка обняла меня и прижала к себе.

Гибсон лежал в постели, которую мы выделили ему сразу после пробуждения из фуги; той, с которой была видна бухта. В комнате стоял затхлый запах приближающейся смерти, а свет из окна казался тусклым и бесцветным. Гибсон не шелохнулся, когда я вошел, оставшись лежать как мертвец.

– Что с ним? – спросил я, сдерживая слезы.

– Упал, – ответила Валка, машинально потерев левую руку.

Я вошел, даже не заметив Гино, который последовал за мной из порта.

Я потрогал лоб Гибсона. Он был сухим и холодным. Дыхание, впрочем, было ровным.

– Где ты его нашла?

– Прямо у дверей, – ответила Валка, усаживаясь в изножье кровати.

– Нужно отнести его в медику, – огляделся я. – Гино! У вас есть что-нибудь вроде носилок?

– Можно гамак из сетей сделать, – задумавшись, ответил молодой рыбак.

– Что у тебя на уме? – взяла меня за руку Валка.

– Заморозим его, – отмахнулся я. – Заморозим и перевезем на «Ашкелон». Заберем в Ээю, чтобы ему там помогли.

– Мы даже не знаем, что с ним. – Валка не отпускала меня. – Заморозка может еще сильнее навредить.

Я опустился на колени у постели Гибсона, уткнувшись лбом в край матраса. Валка все равно не отпускала.

– Валка, я не могу бездействовать, – сказал я спустя секунду и добавил тихим сдавленным голосом: – Не могу его потерять.

В то же время я понимал, что именно этого и жду. Гибсон, и только он удерживал меня здесь, на этом архипелаге. Я как будто просыпался ото сна, в котором мы с Валкой были мужем и женой и заботились о моем дряхлом, доживающем свой век отце.

– А если это инсульт? – заметила Валка.

– Все равно нужно его перевезти. В медицинской капсуле есть сканеры.

Она погладила мою ладонь большим пальцем. Даже не глядя я чувствовал жалость в ее золотых глазах.

– Может, там есть переносной. Я схожу посмотрю.

– На «Ашкелоне» есть, – ответил я и обратился к Гино: – В деревне ведь есть врач?

Рыбак помотал головой.

– Вызываем из Эгриси, – ответил он. (Эгриси был одним из крупных поселений в степях на юго-востоке континента.) – Можем позвонить, чтобы прилетел. В городском караван-сарае есть терминал.

– Сходишь? – спросил я Валку.

– Я? – Валка моргнула, удивившись, что я попросил ее уйти.

– Принеси сканер с корабля, – сказал я.

Она потупила взгляд, обдумывая идею, и наконец сказала:

– Адриан, если вызовем врача, все узнают, что мы здесь.

Очевидно, она была права. Вести о звонке в Эгриси с деревенского терминала наверняка дойдут до кабинета генерал-губернатора Ээи. Городской врач, вне всякого сомнения, находится на имперском жалованье и непременно обратит внимание на незнакомого палатина и его тавросианскую спутницу.

Мне было все равно.

– Понимаю, – ответил я, крепко сжав руку Валки. – Время пришло.

Валка и Гино ушли на поиски сканера. Я проводил взглядом рыбацкий ялик, скрывшийся в направлении Рахи, и сел на деревянный стул рядом с постелью человека, благодаря которому стал таким, какой я есть. Силы покинули пальцы Гибсона, и руки были едва теплыми, как затухающие угольки костра.

– Я так и не попросил прощения, – произнес я в пустоту, думая, что Гибсон все равно меня не слышит. – Я не хотел, чтобы ты понес наказание из-за меня. Удивительно, но когда я сбежал из дому, то не собирался возвращаться. Не хотел больше никогда видеть отца и Криспина. Никого. Я был твердо уверен, что не пойду по стопам героев древних легенд, которые непременно возвращались домой. Моя история должна была стать иной. – Я посмотрел на белый пластиковый потолок, но не увидел его. Вместо этого мне открылись небеса, черные, угрожающие, словно предостерегающие об опасности, исходящей из бдительной Тьмы. – Я думал, что все сделаю по-другому и смогу добиться мира. – Я потер обрубки пальцев, вспомнив клыки Сириани. В тишине комнаты я вновь как наяву услышал крики людей и леденящий душу хохот пирующих Бледных в зеленых тенях Актеруму. – Я ошибся.

Мир был недостижим. Ни со сьельсинами, ни с их темными богами.

– И насчет возвращения домой я тоже ошибался, – срывающимся голосом добавил я.

Гибсон по-прежнему не шевелился, лишь грудь его тихо вздымалась под белой простыней. За окном не было слышно ни волн, ни чаек.

– Уже дважды я думал, что больше тебя не увижу, – сказал я. – Но ты всегда оказывался рядом. Даже теперь, после всего, что было.

Я окинул взглядом спартанское убранство комнаты, белую мебель среди белых стен. За последние годы это место стало выглядеть немного уютнее. На окнах висели занавески с традиционным для здешних мест угловатым красным орнаментом. Стул, на котором я сидел, был вытесан в Рахе, как и столик в углу. Напольный ковер был сплетен из того же материала, что и занавески, и был украшен таким же геометрическим узором.

– Ума не приложу, как тебе это удается, – сказал я.

Были планеты, которые находились от Делоса гораздо дальше, чем Колхида. Я прибыл сюда из еще более дальнего уголка вселенной. С того знаменательного дня у позорного столба перед крепостью Обители Дьявола прошло столько времени и нас разбросало так далеко друг от друга, что даже единственная встреча, не говоря уже о повторной, была настоящим чудом.

– Похоже, я все-таки вернулся домой, – произнес я, по-прежнему уверенный, что Гибсон меня не слышит. – Спасибо тебе, Гибсон. Если ты меня слышишь, спасибо тебе.

Валка долго не возвращалась, и небо успело потемнеть. Время от времени Гибсон вздрагивал. Пару раз его губы шевельнулись, но я не услышал ни звука. Путь морем до Рахи занимал полтора часа в одну сторону. Нужно было еще найти сканер, позвонить в Эгриси и вернуться. На все про все часа четыре, не меньше. Больше, если придется объясняться с Имрой, еще дольше – если докладывать о случившемся органам власти.

Казалось абсурдным, что во вселенной, где сообщения с помощью квантового телеграфа за мгновения преодолевали расстояния во множество световых лет, коммуникация могла быть такой долгой. Но на Фессе не было средств связи с анемичной инфосферой Колхиды. Валка могла бы воспользоваться своими имплантатами, но непременно привлекла бы внимание Капеллы, а визит инквизитора и его копание в тавросианских имплантатах Валки было последним, чего нам хотелось. Лучше воспользоваться официальными каналами.

– Прости… – тонкий, слабый голос Гибсона вырвал меня из дум. – Мне так жаль…

Меня передернуло. Наступила ночь, а Валки все не было. На горизонте не виднелось ни огонька, ни паруса, ни силуэта космического корабля – лишь тусклое сияние Атласа пронизывало ночной воздух. Гибсон пошевелился во сне и перекатился на бок лицом ко мне, его белые волосы растрепались.

– Гибсон? – Я наклонился и тронул его за плечо.

– Прости меня, – повторил он неразборчиво, с запинками.

Я с ужасом сообразил, что он плачет. Я никогда не видел, чтобы Гибсон плакал. Он был схоластом, а схоласты не плачут.

– Ливий, я был не прав.

– Кто такой Ливий? – спросил я, не отпуская плеча старика.

– Адриан? – Гибсон неуклюже повернул голову, пытаясь разглядеть меня.

– Да, Гибсон, это я.

Я опустил руку и взял его ладонь. Тонкие пальцы Гибсона не сомкнулись. Опасения Валки насчет инсульта, кажется, подтверждались. Куда она запропастилась? Почему до сих пор не вернулась?

– Валка отправилась за врачом. Помощь скоро придет.

Старик попытался помотать головой. Его подбородок задрожал.

– Поздно, – сказал он. – Поздно.

– Нет, – возразил я, зажмурившись. – Не говори так.

Мы как будто застыли. Не знаю, почему замолчал Гибсон, но сам я не мог ничего выговорить из-за мрачных стонов моей души. На язык приходили лишь слова «нет» и «пожалуйста». Через миг я получил ответ. Серые глаза Гибсона закрылись.

За ночь он приходил в себя еще дважды. Валка так и не вернулась. Без наручного терминала я не мог связаться с ней; оставалось только ждать. Возможно, Гино отказался плыть ночью и им пришлось дожидаться утра, чтобы встретить флаер врача из Эгриси и вернуться. Так я успокаивал себя. Я не мог ничего поделать – никто не мог. Гибсон был палатином, старейшим известным мне человеком, не считая Кхарна Сагары. А палатинов конец настигал быстро.

Я пробовал устроить его поудобнее, поправлял подушки, приподнимал, чтобы он мог видеть в окне волны и мир во всей его славе. Рыжее сияние Атласа оставляло огненные следы на винно-черном море, а в небе сияли звезды-недотроги.

На земле дрожал и стонал старик.

– Ливий… – снова повторил Гибсон, выплывая, словно кит, из океана сна. – Передай Ливию, что я был не прав.

– Кто такой Ливий? – еще раз спросил я; за девять лет, что мы прожили на острове, я спрашивал Гибсона об этом уже не один десяток раз.

«Брат-схоласт, – неизменно отвечал Гибсон. – Старый друг».

– Черт побери! – вдруг выругался Гибсон со злобой, какой я никогда за ним не замечал.

Удивившись, я выскочил из-за столика, у которого задремал, и подбежал к его постели.

– Куда он подевался? – спросил старик.

– Кто? – Сев рядом, я снова взял его за руку.

Гибсон, очевидно, не слышал меня.

– Он должен быть здесь! – Его речь по-прежнему была расплывчатой и неразборчивой, а невидящий взгляд скользил по моему лицу. Один зрачок был шире другого, напомнив мне о Валке, когда ее нейронное кружево прогрыз червь, подсаженный Урбейном. Мне пришлось зажмуриться. – Он меня сюда послал!

От былого схоластического спокойствия не осталось и следа. Инсульт – если это был инсульт – сломал многовековую выдержку Гибсона. Он стал как никогда далек от апатии. Свободная рука старика схватила меня с неожиданной твердостью.

– Алоис! – воскликнул он. – Где мой сын?

– Твой сын?

Я поднялся, вырвавшись из хватки Гибсона. Деревянный стул упал на пол, и я, споткнувшись, едва не рухнул на него.

– Ливий… это твой сын?

За все время нашего знакомства Гибсон ни разу не упоминал о своей семье. Он был палатином, а значит, должен был жениться и получить разрешение Высокой коллегии на то, чтобы обзавестись потомством. Почему он решил стать схоластом, отказаться от семьи и титулов?

Кем он был прежде?

– Алоис! – Серые глаза сфокусировались и посмотрели на меня, но не узнали. Он оглянулся, моргая. – Где это я?

– На Колхиде, Гибсон, – ответил я, едва сдерживая слезы.

Смириться с неминуемой смертью старого наставника было одно. Смириться с тем, что он меня забыл, – другое.

– Это я, Адриан.

– Что это за место? – Бывший схоласт отмахнулся рукой в старческих бляшках. – Не нравится мне здесь.

Не поднимая стула, я опустился на колени у постели старика и взял его безжизненную руку:

– На архипелаге. На Фессе. На Колхиде. Помнишь? – Я сжал его ладонь, изо всех сил желая, чтобы он вспомнил. – Это я, Адриан.

– Адриан?

Пелена разума как будто развеялась, и Гибсон осмотрел комнату так, словно увидел ее впервые. Не переставая удивленно моргать, он откинул голову на подушку.

– То есть… – проговорил он, нахмурив лоб, – это не Белуша?

– Белуша? – Теперь пришел мой черед удивляться. Я едва смог выговорить это слово, настолько потрясен я был. – Белуша?

Это была главная имперская планета-тюрьма, куда ссылали провинившихся лордов и членов императорского семейства. Насколько мне было известно, туда был отправлен бывший директор Разведывательной службы легионов сэр Лоркан Браанок, в сговоре с императрицей и коалицией «Львов» замышлявший мое убийство. Полагаю, теперь его уже не было в живых.

– Кто ты? – спросил я.

Гибсон закрыл глаза и вжался в подушку.

– Фесса, – произнес он. – Недоброе имя. Фессал, сын Ясона, был убит[124]. – Гибсон покачал головой, но не открыл глаза. Слова заставили его задуматься о чем-то, и он добавил: – Мой сын должен быть здесь.

– Я здесь, черт побери!

– Ливий… – прошептал Гибсон едва слышно. – Прости. Прости меня. Прости… – Он тяжело, хрипло втянул в себя воздух. – Я предал тебя. Предал… наш род. Хотел править. Хотел… – Он умолк и остался лежать неподвижно, как мертвый.

Я не отходил от него, не отпускал его руку. Тихий голос в моей голове зашептал то, что я и так знал. Гибсон не доживет до возвращения Валки. Смерть стояла у него на пороге, одетая в тот самый черный саван, что была на моей бабушке, когда она лежала перед нами с Криспином в порфировом зале – бесформенный темный силуэт, который покинула жизнь. Косы у нее не было, она ждала Гибсона с распростертыми объятиями.

Но Гибсон не спешил уходить. Он очнулся еще раз.

– Алистер, – произнес он, увидев меня, и улыбнулся. Он принял меня за моего отца. – Мальчик мой. Где ты пропадал?

– Я не отец, – возразил я, сжимая родную руку наставника. – Гибсон, я Адриан.

– Адриан! – затуманенные глаза прояснились. – Адриан.

– Да, – уцепился я за эту последнюю хрупкую соломинку, соединявшую нас.

– Помнишь восемь степеней повиновения? – спросил он.

Я ответил утвердительно. Я по-прежнему не выпускал его неподвижную руку, и Гибсон положил другую руку поверх моих, словно благословляя меня.

– Назови наивысшую.

– Повиновение из преданности, – машинально ответил я, словно юный ученик на уроке.

– Именно. Любовь. – На морщинистом лице заиграла улыбка. – Не забывай об этом. Не повторяй моей ошибки.

– Какой ошибки? – спросил я.

– Власть – ничто. Власть… – Голос Гибсона стал тонким, как последняя струйка дыма из печной трубы. Его губы беззвучно шевельнулись и замерли.

– Гибсон? – Мой голос прозвучал так же тонко.

Я сжал его руку, желая, чтобы пальцы сомкнулись на моей кисти. Но глаза Гибсона закрылись, и я понял, что он ушел.

Не помню, сколько я просидел у постели покойника. Солнце снова взошло, и в дверях возникла новая тень. Не Смерть. Валка, Гино и незнакомая пожилая женщина – врач из Эгриси. Они опоздали.

Валка без слов поспешила ко мне и обняла. Я плакал несколько часов без перерыва, но к тому времени уже перестал. Она обнимала меня долго; Гино с врачом тактично вышли.

– Нужно его похоронить, – произнес я, когда наконец смог говорить.

Валка что-то ответила, но я запомнил не слова, а ее взгляд – страдальческий, жалостливый, с тенью страха. Тогда я не понял, почему она смотрела так. Чего боялась? Не меня. Позже я догадался, что она боялась за меня. Мы спаслись от ужасов смерти, но здесь тоже нашли смерть. Однако смерть Гибсона не была ужасной.

Когда я нес его тело по горной тропе к плато и курганам, под которыми спали Хранители, я чувствовал лишь грусть с ноткой облегчения, ведь он умер обычной смертью. Миру – моему миру – не пришел конец.

– Ничто не закончено, – произнес я над его телом.

Я похоронил его не у дороги рядом с Хранителями и медикой, а на утесе над заливом. Валка стояла чуть поодаль, Гино и Имра за ней. Мы с Гибсоном последний раз остались наедине над океаном, как на скале в Обители Дьявола. Так много прошли, а в итоге оказались в одном и том же месте.

Найти камни для кургана оказалось непросто. Я собрал очень много, чтобы сложить памятники погибшим солдатам, и теперь мне пришлось спускаться до уровня моря, чтобы раздобыть достаточно большие и плоские камни. Я содрал в кровь ладони и терпел боль в плече, но не позволил другим помочь, не разрешил положить на могилу Гибсона свои камни.

– Он был мне отцом, – сказал я. – Похоронить его – мой долг.

Когда я закончил, солнце вновь стало клониться к закату. Над бренными останками Гибсона теперь возвышалась приземистая каменная горка. Она вышла менее аккуратной, чем остальные, и не такой высокой, но она была полностью моих рук делом. Спустя годы Имра и ее дети будут следить, чтобы положенные мной камни на могиле Гибсона и всех остальных не рассыпались. На их плечи ляжет честь и ответственность ухаживать за могилами и тропами Фессы, хранить Остров Мертвых.

Гибсон так и лежит там. Вы можете приехать на архипелаг Севраст по морю из Ээи. Поднимитесь по каменистым тропам Фессы к скалам, возвышающимся над серыми волнами, и вы найдете его. Там его тело останется, покуда не погаснут звезды или покуда серый остров не уйдет под воду. Найдите его, если будет угодно, и вы поймете, что мой рассказ – чистая правда.

Валка подошла ко мне и встала молча, сложив руки на груди. Дул холодный ветер. Мы вместе, не шелохнувшись, смотрели на сложенный мною курган.

– Как он узнал? – задал я вопрос, который терзал меня сильнее всего. – Как он узнал, что мы вернемся?

Валка не ответила.

– Не знаю, что теперь делать, – продолжил я. – Он всегда был рядом. Даже когда я считал его мертвым, все равно надеялся снова его увидеть. Всегда спрашивал себя, как бы поступил Гибсон, что бы он подумал в той или иной ситуации. Но теперь он ушел. Теперь он точно ушел. – Я потряс головой и вытер слезы грязными руками. – Как он узнал? Как понял, что будет мне нужен? Что мне будет нужно… все это?

– Он не знал, – с улыбкой ответила Валка. – По его собственным словам. Лишь надеялся.

– Здесь так красиво, – улыбнулся я и приобнял Валку за плечи. – Но остаться нельзя?

– Нет. За нами скоро явятся. Теперь всем известно, что мы здесь.

– Тогда уедем.

– В Ээю?

– В Библиотеку, – пораздумав, ответил я. – Мне нужно кое-что там выяснить.

– Поехали, – согласилась Валка. – Если сами сдадимся вашим спецслужбам, то избавим селян от допросов.

В этом была доля истины. Меня не прельщала мысль о том, что инквизиция или разведка заявятся в Раху и начнут выбивать из Имры и ее семьи показания о нашем пребывании на острове. Нас приняли здесь радушно, и мне не хотелось, чтобы родня Сиран страдала из-за меня. Я крепче обнял Валку.

– Еще чуть-чуть, – сказал я, глядя на могилу.

«А теперь слушай… – давние слова как будто прилетели ко мне на морских ветрах, странствующих с планеты на планету. – Этому тебя не научит ни один тор из атенеума, ни один анагност из Капеллы… если этому вообще можно научить. Мир так же переменчив, как океан. Спроси любого моряка, и он объяснит, что я имел в виду. Но даже в самый жестокий шторм, Адриан… сосредоточься на его красоте».

– Так и сделаю, – прошептал я, обращаясь к тени старого учителя, не обращая внимания на замешательство Валки. – Обещаю.

Сунув руку в карман, я достал тяжесть, которую все эти дни носил с собой. Взвесил сломанную рукоять меча на ладони, посмотрел на пустой резервуар для высшей материи, на искореженную оковку. Насколько она была тяжелее пера? Сколько душ было на ее счету?

Повернувшись, я швырнул испорченное оружие в море. Я не увидел, куда оно упало, и даже не услышал плеска.

У всего есть финал, мой читатель, и вот он пришел. Часть меня навсегда осталась посреди разорванного кольца из зеленого камня, в жертвенной крови, пролитой перед остовом спящего темного бога. Другая часть теперь навсегда упокоилась на солнечном утесе над волнами Колхиды. Боль и уродство никуда не денутся, но свет и красота мира всегда будут сиять ярче, не позволяя тьме себя уничтожить.

Я остался жив, выбрался, как Орфей из подземного царства Аида, и не один. Пребывание там оставило раны и шрамы. Новые раны ждали меня впереди – раны, после которых не остается шрамов. Если то, что я пережил, – то, что я сделал, – возмущает вас, мой читатель, я не стану вас укорять. Если вы не станете читать дальше, я пойму. Вам дарована роскошь предвидения. Вы понимаете, чем все закончится.

Дальше я пойду один.