Тянулись дни, но за мной никто не приходил. Не могу точно судить, сколько времени прошло, потому что вместе с доспехами у меня забрали и наручный терминал. Время я засекал по приходам и уходам тюремщика. Этот сухопарый zuk, крючконосый, черноглазый и бритый наголо, ничего не говорил. Он не снимал с меня кандалы, но и не приковывал обратно к стене. Дважды в сутки ставил новый поднос с едой и забирал старый. Он не задерживался, не отвечал на вопросы, что было неудивительно: из угла рыбьим глазом смотрела камера, ни на секунду не мигая.

Еда была отвратительная: каждый день кирпичик белой, тухлой на вид белковой пасты с каким-то зеленоватым пюре и горбушкой черствого хлеба. Мне оставили комбинезон, и система переработки выделений в воду еще работала. Так я получал больше чистой воды, чем можно было добыть из грязного крана в стене.

Прежде чем за мной явились гвардейцы, я насчитал шестьдесят семь приемов пищи. То есть тридцать четыре дня, если предположить, что еду приносили регулярно, что почти наверняка было не так. Когда-то мне доводилось обедать с младшим комендантом имперской тюрьмы на Малом Пагусе, который рассказал, что нерегулярная кормежка была обычным делом в его профессии. Иногда пищу подавали почти сразу же, потом максимально растягивали интервалы. У лишенного доступа к солнечному свету и прочим индикаторам времени заключенного сбивались ритмы, ответственные за внутреннюю организацию, комфорт и рассудок. Заключенный начинал беспокоиться, впадал в депрессию, терял сон, не говоря уже о нарушениях работы пищеварительного тракта и дискомфорте в желудке, вызванных нерегулярным приемом некачественной пищи. Эти незаметные пытки и еще менее заметные унижения шли вкупе с тем, что с меня тридцать четыре дня не снимали кандалы.

– Человек должен встать, – объявил гвардеец, о чьем приходе возвестила сирена, и для убедительности похлопал по дубинке на поясе.

Подняться само по себе было пыткой. От плохого питания, побоев и месяца сна на голом каменном полу мышцы сводило судорогами, поэтому меня снова избили, но весьма поверхностно, всячески избегая ударов по голове. Когда закончили, меня вывели – выволокли – в лабиринт коридоров, так ярко освещенный, что мне почудилось, будто я слышу, как жужжат лампочки под плафонами.

Лифт жужжал еще громче, пока с грохотом не остановился. Тяжелые двери разошлись, гвардейцы отодвинули железную решетку, закрывавшую выход. Мы очутились у контрольно-пропускного пункта, кишевшего одетыми в черное гвардейцами конклава, прошли через рамку-сканер и вышли в мраморный зал, украшенный фресками с изображениями идущих рука об руку лотрианцев.

Я догадался, где мы.

Тоннель пронзал самое сердце дворцового зиккурата, протянувшись от фойе и фонтанов до зала заседаний конклава. Меня вели к месту сосредоточения лотрианской власти. У громадных дверей я заставил свои босые ноги слушаться. Мне не хотелось, чтобы меня втащили пред очи конклава разбитым, сломленным и окровавленным. Мысленно, невидимо для окружающих, я облачился в парадные имперские одежды и гордо поднял голову, прежде чем предстать перед собранием властителей Содружества.

Внутри было сумрачно, лампы горели на минимальной мощности, отсвечивая красным. Я шлепал босыми ногами по полу, и мои шаги вместе с топотом сапог конвоиров эхом разносились под сводами над окружавшими нас пустыми трибунами. Впереди, по обе стороны от лежащей на огромном троне «Лотриады», надгробиями маячили спинки тридцати четырех председательских кресел. Люди, занимавшие кресла, молча наблюдали за моим приближением. Я поймал взгляд Первого председателя, мрачного седовласого мужчины, но он быстро отвел глаза, как будто заметив нечто неприятное в моем облике. Третий председатель – женщина, что сопровождала нас с Валкой в поездке по партийным фермам, – тоже смотрела на меня. Я увидел Шестого председателя, ту, что первой из конклава потребовала голоса, чтобы задать мне вопросы. Девятого председателя не было, зато был Двадцать Пятый, которого конклав лишил права голоса в первый день моего пребывания на Падмураке.

Был здесь и Лорс Таллег. Он сидел, как обычно, далеко слева и ухмылялся моему бедственному положению.

В остальном, если не считать нескольких мелких служащих, которым отвели место прямо позади председателей у прямоугольных дверей, откуда те выходили, и охранников, расставленных у прочих выходов, в большом зале никого не было. Армия секретарей и логофетов, прежде заполнявшая зал подобно зрителям в Колоссо, отсутствовала. Очевидно, меня собирались допрашивать при минимальном числе свидетелей.

Когда мы были на расстоянии слышимости от кресел, конвоиры толкнули меня вперед, и я рухнул на колени перед амфитеатром, где сидели председатели. Оказалось, почти половина кресел пустует.

Да, минимальное число свидетелей.

– Конклав приветствует делегата Соларианской империи, – объявил Первый председатель, придерживаясь протокола. Он говорил на родном языке, его голос был мягким и слегка подрагивал. – Ushdim.

«Встаньте».

Я не шелохнулся.

– Ushdim!

Услышав приближение гвардейцев, я поднял руки в кандалах и встал. Тем не менее двое конвоиров все равно грубо схватили меня и не отпустили.

– Именем конклава делегат обвиняется в разжигании войны с народом Содружества, – по залу вновь разнесся приглушенный голос Первого председателя, – в сговоре с революционными организациями, связях и переговорах под ложным предлогом с народом Содружества, убийстве иностранного дипломата на территории Содружества, убийстве комиссара народа Содружества, убийствах офицеров на службе Содружества, жестоком обращении с жителями Содружества, порче и краже имущества народа Содружества и противодействии офицерам, защищающим Содружество. Dya vinatva?

Последние слова были мне незнакомы, хотя я в детстве и изучал лотрианский. Сосредоточившись, я сквозь боль попытался их понять.

– Dya vinatva? – повторил Первый председатель.

Vinatva… vinat означало «ошибка». «Погрешность». Вина? Следовательно, vinatva могло означать «ошибочный». Виновный. А dya?

– Dya vinatva? – опять повторил Первый председатель и добавил: – Panacca!

«Признавайся».

Все встало на свои места. Dya означало «ты». Лотрианцы публично отказались от имен и местоимений «я» и «ты», «он» и «она», «мы» и «вы». Они неуклюже обращались к людям по их должности, например «делегат» или «рабочий» или в общем смысле «человек». Но это слово сохранилось – как архаизм или издержка формальной юридической системы. Единственный способ выделить в отаре нужную овечку. «Ты». Я был уверен, что понял правильно.

– Ты виновен? – спрашивал Первый председатель, а затем приказывал: – Признавайся.

Идентичность нужна была только при определении вины. Слово «ты» оставалось, атрофированное, но по-прежнему могущественное, позволяя определить врага для наказания.

– Господа, давайте без обиняков. – Я поднял голову, как подобало лордам, пусть и полуголым.

К счастью, я не охрип и не закашлялся. Я говорил на галстани, языке людей, чьи мысли были их собственными. Сегодня переводчика не было. Система звукозаписи в зале была отключена. Суд надо мной не собирались записывать – только мою смерть. Я погиб на мосту в результате нападения террористов, стремившихся развязать войну.

– Виновны здесь вы, а не я. Ваши люди напали на нас по возвращении из ваших полярных лагерей. Аргирис был вашим шпионом, и по вашему приказу он задержал мою группу в посольстве. Вы могли позволить мне беспрепятственно уехать, но поступили иначе. Ваши козни спровоцировали насилие. Ваши приказы.

– Dya panacca? – Первый председатель хлопнул ладонью по подлокотнику.

– Нет! – воскликнул я. – Я невиновен!

Меня ударили под колено, и я шмякнулся на пол.

– Panacca! – требовал Первый председатель.

Я осторожно поднялся на ноги, вполоборота взглянув на ударившего меня гвардейца. Он держал наготове дубинку.

– Главный вопрос – зачем?! – Я вскинул руки, не позволяя ему ударить. – Зачем весь этот спектакль? Если вы хотите войны с Империей, могли бы объявить ее до моего приезда. К чему эти… прелюдии?

Я повернулся и сделал два шага к Семнадцатому председателю:

– Лорс Таллег!

Услышав истинное имя одного из своих членов, конклав зашушукался, и это отложило мое наказание.

– Объясните мне.

Лорс Таллег, Семнадцатый председатель, посмотрел на меня свысока. Медленно наклонился, пока не перегнулся через перила, словно бдительный часовой через мерлон крепостной стены. Он выглядел как человек, наблюдающий за неким мучительным, изнурительным состязанием.

– Признавайся! – прогромыхал голос Первого председателя, не позволив Таллегу ответить.

Я почувствовал удар по пояснице и ударился о каменную стену амфитеатра. Потом мне позволили встать, и пришлось придержаться за стену, чтобы голые, покрытые мозолями ноги снова не подкосились. Мне были ясны правила этой игры. Будь я перед судом лордов в Империи, меня бы давно казнили, но здесь убивать меня не собирались. Они хотели обработать меня и сломать, заставить говорить то, что им хочется. Мелкие уступки обеспечили бы мое послушание, и они пытались добиться этого древнейшими методами.

Повиновение из страха перед болью.

Они хотели отправить Адриана Марло обратно в Империю другим человеком – их человеком, танцором, натренированным столь же хорошо, как те, что исполняли на сцене балет Джалло. Они хотели переделать Полусмертного по своему образу и подобию, выковать из него истинного лотрианца.

– Милорд, но вы же убили наших солдат? – произнес Лорс Таллег, подтвердив мои подозрения.

Начал с самого незначительного. Они рассчитывали выбить из меня признание в мелких преступлениях и постепенно заставить плясать под свою дудку. Мог Таллег сообщить мне свое имя лишь для того, чтобы теперь изображать друга?

– Это была самооборона! – парировал я и грозно взглянул на гвардейца, проследовавшего за мной до амфитеатра; тот не шелохнулся. – Ударь меня, трус. Или ты бьешь только тех, кто стоит к тебе спиной?

Гвардеец так и не отреагировал, и я снова обратился к Таллегу и остальным председателям:

– Я не стану играть в ваши игры. Убейте меня или отпустите. Этот дурацкий спектакль – пустая трата моего и вашего времени.

– Но вы их убили, так? – спокойно спросил Таллег на моем родном языке. – И беднягу Аргириса тоже, верно?

Он оставался на своем месте за перилами.

– Все, что я сделал, было ради моих друзей. – Я застыл, ожидая удара от конвоира. – Таллег, где мои друзья?

– Соларианское посольство ликвидировано, – раздался ответ на лотрианском.

Повернув голову, я увидел говорившего. В аккуратно выглаженном сером костюме, он стоял уровнем выше председателей, сложив руки за спиной и торжествующе, с удовольствием глядя на меня серыми глазами. Это был Девятый председатель. Его стройная фигура была как бы очерчена темнотой коридора, из которого он появился в зале заседаний.

– В живых никого не осталось.

Эти слова повисли в воздухе, словно дым после выстрела. Следом за Девятым, подобно спутникам Юпитера, из коридора выплыли остальные отсутствовавшие председатели. И что такого было в этом маленьком невзрачном человеке, что внушало такой ужас и послушание другим председателям?

Размышлять об этом не было времени. Слова Девятого председателя задели меня.

– Никого? – переспросил я, подумав о солдатах, брошенных нами в гараже, о сотнях служащих, живших и работавших в посольстве, и о несчастных рабах Аргириса.

О Паллино, Корво и остальных.

О Валке.

– Вам все равно не победить, – сказал я, когда ни Девятый, ни какой-либо другой председатель не ответил. – Можете убить меня. Убить всех моих людей. Войну вам не выиграть. Моя Империя сотрет ваши планеты с лица небес.

– Не угрожайте. – Первый председатель впервые заговорил на галстани. – Человек, прибывший на Падмурак в поисках помощи, не вправе угрожать.

– Угрозы делегата пусты, – перебил его Девятый председатель, подняв руку. – Дальнейшее существование Содружества уже гарантировано.

Он окинул взглядом зал, посмотрел на меня в окружении четверых гвардейцев и, кажется, заметил мое состояние. Под сухой серой кожей его лица гневно дернулись мускулы.

Разочарованно вздохнув, Девятый председатель холодно произнес:

– Конклав просили следить за здоровьем пленника.

– Делегат должен быть наказан! – крикнул один из сидящих председателей.

– Конклав поступает с врагами народа так, как должно поступать с врагами народа! – заявил другой, спровоцировав перепалку еще с несколькими членами конклава.

Первый председатель застучал по подлокотнику, но председатели не унимались.

Третий председатель кричала на Восьмого, Восьмой – на Двадцать четвертого. Все это время Таллег нависал над перилами, глядя уже не на меня, а на Девятого председателя, возвышавшегося над всеми, как некогда Джулиан Фелсенбург над толпами землян, игнорируя драматическую картину внизу.

Девятый председатель поднял руку, и все умолкли.

– Приношу извинения за вынужденную задержку, – мягко сказал человек, занимавший девятое кресло. – Очевидно, никому из вас нельзя доверить пленника даже на сутки.

К моему удивлению, он говорил на галстани, и во внезапно наступившей тишине его голос звучал особенно театрально.

– Иован, с каких пор это твой пленник? – повернувшись, возразила Шестой председатель.

– Чей же еще? – парировал Девятый. – Разве не я организовал его поимку? Разве не я захватил его корабль?

– Что? – Я дернулся вперед. – Вы лжете!

Низкорослый председатель посмотрел на меня свысока, не ответив. Это наверняка была ложь. «Тамерлан» не мог быть захвачен. Признаюсь, в голове у меня помутилось от шока и гнева. Что случилось с Валкой? С Корво и командой? Добрались ли они до корабля? Неужели они слишком задержались, чтобы успеть сбежать? Неужели им не удалось спастись? Я зажмурился, загоняя обратно в себя слезы.

Нет. Нет-нет-нет.

– Мой хозяин не оценит ваши забавы с его новой игрушкой, – сказал Девятый председатель.

– Нам он не хозяин! – парировала Шестой председатель. – Иован, у нас был договор.

– Так скажи ему об этом лично! – воскликнул Иован, Девятый председатель.

– Лорд… – Шестой председатель едва не свалилась с трибуны. – Лорд Вати здесь?

– Собственной персоной, – ответил новый, низкий замогильный голос, звучавший как будто из-под земли.

Однажды на Беренике я уже встречал подобный голос, и теперь его зловещие ноты терзали мое сердце.

Я услышал демона прежде, чем тот появился. Клацая броней, гудя сервоприводами, он возник из темного тоннеля – и все детали мозаики сложились у меня в голове. Все стало ясно. Лотрианцы не собирались превращать меня в марионетку. У них были виды на имперские территории и желание повоевать, но я должен был стать не козлом отпущения, не виновником войны. Они захватили меня, чтобы подарить… сьельсинам.

Вот почему в зале были лишь те высокопоставленные фигуры, кто знал ужасную тайну Содружества. Вот почему свет в зале был приглушен.

Существо, что появилось из-под черной арки над трибунами, не было человеком. Ему пришлось пригнуться, чтобы пройти в зал, потому что гребень над его железным черепом возвышался на десять футов над землей. Я сразу понял, что это одно из Иэдир; его броня и железный скелет напоминали Иубалу, Бахудде и Хушансу. Те же пластины, те же плавные, органичные черты. Я не видел ни единого фрагмента живого тела, как будто существо было сродни голографическим средневековым рыцарям из тренировочного зала поместья Маддало. Его переливчатая маска была гладкой, безликой, с искусственным хвостом волос, прицепленным сзади на сьельсинский манер. Облик других химер имел мало общего с их первоначальным видом, но Вати мало отличалось от обычного сьельсина, разве что было гораздо выше. Пластинчатые наплечники и два стилизованных рога над тем местом, где должны были быть глаза, придавали ему сходство с ниппонскими рыцарями. На груди красовался тускло-серебристый символ «Белой руки».

Позади него появился десяток скахари в традиционных черно-синих сьельсинских доспехах и расшитых спутанными округлыми рунами плащах, наброшенных поверх мускулистых контуров брони. В правых руках они держали белые сабли, как в моем видении. На их фоне Девятый председатель Иован и его приспешники выглядели детьми в окружении взрослых.

Я потерял дар речи.

Когда мы с Валкой обедали с Лорсом Таллегом, я обвинил Содружество в том, что оно относится к людям как к элоям, к стаду. Как же я был прав! Вот появились морлоки, обитатели тьмы, существа, на прокорм которым пастухи и выращивали своих овец.

Сьельсины.

Мрачные оды Аргириса, посвященные угасанию великого города, а также рассказы Перевозчика и Магды о патрулях, отлавливавших людей для высылки с планеты, разом приобрели еще более зловещий оттенок. Пятьдесят лет. По словам Аргириса, пятьдесят лет. Сколько человек конклав продал своим хозяевам-пришельцам? Сколько женщин и детей? Мои босые ноги как будто приросли к полу, и я мог лишь в ужасе наблюдать, как бледный кривоногий рыцарь спускается по трибуне к председателям.

– Наконец-то, – проговорило существо, повернув ко мне безликую маску.

Я почувствовал взгляд миллионов фасетчатых глаз и невольно отшатнулся. По коже побежали мурашки.

– Я бы убило тебя за то, что ты сделал с моими сестрами-братьями, но хозяин запретил. – Механический голос существа, казалось, стряхнул пыль с красных ламп, настолько громко он резонировал. – Тебе известно, кто я?

– Одно из «Белой руки», – ответил я с вызовом.

– Я Вати Инамна, первый раб Пророка.

Имплантаты МИНОСа в мозгу существа переводили его слова со сьельсинского на стандартный.

Генерал обошел амфитеатр и спустился ко мне по узкой лестнице, которой обычно пользовались люди.

– Я надеялось, что ты попадешься мне. Боги услышали мои молитвы.

Приблизившись, великан навис надо мной, склонив голову под неестественным углом. Его тяжелый черный плащ всколыхнулся над острыми плечами, когда он поднял руку. Я присутствовал при вскрытии и изучении тел Иубалу и Бахудде и отметил единую особенность дизайна их рук и кистей. Разработчики металлических тел придали им облик анатомических схем: витая структура адамантиновых пластин напоминала мускулы, металлические кости под связками были покрыты пористыми полимерами. Сегментированные шестипалые кисти походили на человеческие, если с них содрать кожу.

Вати коснулось моего лица и зажало пальцами рот, словно хотело осмотреть мне зубы, как делают покупатели рабов на норманских аукционах. Безликая маска уставилась на меня. Я все отчетливее ощущал ползающий по мне взгляд тысяч глаз. Я отпрянул, но пальцы и зубы сжались так, что челюсть едва не хрустнула.

– Он давно ждал этого дня. – Вати отпустило меня и погладило по носу тупым кончиком керамического пальца. – Говорят, ты избран своим богом.

– Тихим, – ответил я.

Железная рука великана дернулась. Я едва уловил это движение. Удар пришелся мне в подбородок, и я впечатался в стену под креслами лотрианских председателей. В голове зазвенело, пришлось зажмуриться, чтобы подавить головокружение.

– Всего лишь человек, – отмахнулось Вати; тень бледного рыцаря упала на меня. – Нет богов, кроме наших.

Впервые в жизни я не стал спорить.

Вати назвалось первым рабом Дораяики. Вайяданы были рабами, как и все сьельсины, не достигшие статуса аэты. Значит, это был старший вайядан, первый палец «Белой руки» Сириани Дораяики, главный из Иэдир Йемани, командующий армиями, высший военачальник. Перед ним я, закованный в цепи, действительно был всего лишь человеком. Крысой. Yukajji. Боль притупляла зрение, и даже если бы мне хватило сил противостоять этому металлическому чудовищу, я не смог бы справиться со всем Содружеством, отдавшим свою мощь на службу величайшего врага человечества.

– Таллег! – крикнул я. – Как вы могли такое допустить?

– Что хорошо для всех, хорошо для каждого, милорд, – ответил Таллег. – Их жертва… во имя безопасности Содружества.

У меня откуда-то нашлись силы встать.

– Ваше Содружество – это ваш народ, болван! – крикнул я. – Нация есть народ, а вы продали ваш на убой!

Старший вайядан откинул голову и издал звук, похожий на скрежет рвущегося металла. Это был нечеловеческий смех.

– Горре! – выкрикнуло Вати на своем языке. – Отведи нашего гостя на корабль и подготовь к путешествию.

Сверху спрыгнул сьельсин – вероятно, Горре. За ним поспешно спустился Девятый председатель. Я до сих пор не понимал, почему низкорослый министр прислуживает ксенобитам, но за ним последовали трое его приспешников и полдесятка сьельсинов.

– Пустыня – ничто, Лорс Таллег! – выкрикнул я, вспомнив наш разговор за ужином. – Ничто!

Я должен был заставить его понять, пусть он был бы единственным в этой республике чудовищ. Мир, для создания которого они продали свои души и души своего народа, никогда не наступит. Как любой, возомнивший себя Фаустом, они не осознавали, что сам акт покупки мечты делал ее навеки недостижимой. Фунт мяса мог купить для них место под солнцем в мире их новых хозяев, но лотрианцы будут там лишь временными жильцами. Конклав продавал на мясо собственный народ, при этом обвиняя соларианских палатинов в похищении лотрианских крестьян и их поедании ради продления собственной жизни.

Как говорил Аргирис?

Обвиняй врага в том, что делаешь сам.