Снаружи воздух был едким, а внутри – просто спертым. Свет наших светосфер падал на стерильно белые стены, серебристые панели и черное стекло. Все было неподвижно, даже пыль.

– Так тихо, – заметила Сиран.

– Не нравится мне это, – добавил Паллино.

К моему удивлению, палубы ракеты были выстроены подобно этажам башни. Я представлял, что они будут расположены вдоль корпуса, так что на носу можно будет стоять и смотреть вперед, как с парусного корабля или наших звездолетов. Такие вертикальные ракеты еще использовались, в основном для внутрисистемной доставки грузов, но я на них ни разу не летал. Дизайн был из доварпенных времен, до открытия поля Ройса, когда единственными способами создания искусственной гравитации на корабле были инерция и центробежная сила.

Гибсон, должно быть, думал о том же.

– Вне всякого сомнения, это субсветовой корабль, – сказал он. – Доварпенный.

– У мерикани ведь не было варп-технологии, – перебил Александр.

– Не было, – подтвердил Гибсон, постукивая тростью по палубе. – Этот корабль работал на постоянной тяге и достигал скорости, близкой к световой. Даже не думал, что когда-нибудь увижу такой! Можно добавить света?

Сиран протянула схоласту фонарь. Поднеся его почти к глазам, Гибсон с прищуром заглянул в иллюминатор, который был едва больше его кулака, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в темной шахте снаружи.

– Подумать только, что он сидел под библиотекой почти десять тысяч лет…

Александр в ужасе сделал знак солнечного диска, и его и без того бледное лицо совсем побелело и истончилось, как бумага.

– После стольких лет… Может здесь оказаться что-нибудь… живое? – спросил он.

– Зачем еще строить клетку Фарадея? – ответил я, протискиваясь мимо него к Валке и внутренней двери. Сделав паузу, я наклонился к Валке и произнес на нордейском: – Ты отключилась?

Я говорил об ее имплантах.

– Передатчик я и не включала, – ответила она на том же языке. – Все остальное отключила. Клянусь.

Я кивнул, но все равно решил, что ей лучше подождать за пределами щита Фарадея. Но не успел я об этом сказать, как вспомнил, что Братство на Воргоссосе общалось со мной мысленно. Если здесь до сих пор жил мериканский деймон, мы все подвергались одинаковому риску.

– Вам всем лучше вернуться, – заявил я. – Здесь небезопасно.

– Черта с два! – возразил Паллино. – Вернуться, а тебя оставить?

– Боишься заражения? – взяла меня за руку Валка.

Я кивнул:

– Боюсь одержимости. Помнишь, как со мной говорило Братство?

– Какое еще Братство? – хором спросили Паллино с Александром.

– Воргоссос, – ответил я, шагая через порог внутрь.

Этого хватило. Передо мной был овальный зал, занимавший все пространство внешнего корпуса. Корабль был невелик; сто, максимум сто пятьдесят футов в диаметре. Я мог лишь гадать, каков он в высоту. Наверх вела лестница, пронизывая палубу насквозь. Здесь было тесно, потолок был настолько низким, что мне не нужно было вытягивать руку, чтобы до него дотронуться. Да, в те времена люди были меньше.

На внутренней двери не было ни ручки, ни защелки, ни рычага. Она была выпуклой, из алюминия и белого пластика, в простом, даже примитивном стиле, который древние звали «постмодернистским» – как будто жили на закате истории, а не у ее скромных истоков.

– Эти двери когда-нибудь кончатся? – выругался я, хлопнув по панели ладонью.

Дверь отъехала в карман в стене. За ней зажегся холодный свет, явив нашим глазам помещение, где десять тысяч лет никто не ступал. Возможно, последним здесь побывал сам император Гавриил в компании схоластов и рыцарей-марсиан, проинспектировав «Горизонт» перед закрытием. Скорее всего, это был мостик. Стерильно белые стены, черные окна. Пожелтевшие резиновые прокладки и растрескавшаяся обивка из кожзаменителя. На стене – нарисованный мериканский флаг, красные и белые полосы, в стороны отходящие от белой звезды в синем круге.

В отличие от флагов из архива, где звезд было несколько десятков, тут звезда была одна.

Если когда-нибудь на «Горизонте» летали люди, то на их присутствие ничто не намекало. Ни следов, ни забытых вещей. Все было чисто.

В центре стоял постамент, напоминавший голографическую камеру вроде той, из которой Корво командовала «Тамерланом». Над ним висела черная стеклянная полусфера, похожая на блестящую яйцевую камеру паучихи. Из пазов в потолке свисало несколько белых металлических рук с безжизненными клешнями и другими деталями.

– Столько времени прошло, а свет все работает, – проворчал Паллино. – Не нравится мне это. Ой как не нравится!

Он был прав. Я не знал, что за источник энергии мог за десять тысяч лет сохранить корабль в исправном состоянии.

– Ничего не трогайте! – приказал я, хотя сам до этого необдуманно открыл дверь.

Я вдруг почувствовал давление нависших над нами бомб Тора Арамини и задумался, не обрушит ли их на нас мой следующий шаг.

Мериканский звездолет.

– Неужели это наяву? – нервно усмехнулась Валка. – Даже не верится!

Я обернулся к ней, заметил, как она побледнела и как таращилась вокруг.

Тут в недрах корабля что-то загудело. Какой-то античный механизм заскрипел, захрустел, словно перемалывая кости. Паллино выругался и обернулся кругом. Сиран с Александром испуганно глазели по сторонам.

– Что это было?

Уже не впервые за тот день я пожалел, что со мной нет меча. Я огляделся, ожидая движения металлических рук. На стенных панелях замигали лампочки, на черных окнах – точнее, экранах – появились зеленые и белые буквы. Воздух наполнился слабым гулом, и солдаты сомкнули ряды. Паллино, Сиран и телохранители закрыли собой принца, доктора и старого схоласта.

Незваные гости.

Голос раздался отовсюду, из невидимых динамиков, размещенных по всему периметру мостика. Это было не предзаписанное объявление какой-то старой программы. Не тревога. Это было приветствие. Вызов. Два слова, произнесенные на классическом английском.

– Покажись, – ответил я на том же языке.

Назовите себя.

Я покосился на Валку, чтобы понять, чувствует ли она то же самое. Отголоски другого голоса, хора голосов из давнего прошлого. По ее бескровному лицу я догадался, что она вспоминает Братство. В певучих интонациях этого голоса было нечто неуловимое, напомнившее нам того, другого деймона, однако этот звучал теплее, звонче… женственнее.

Где Гавриил?

Этот вопрос застал меня врасплох. Неужели древний император говорил с этим созданием? Трудно было представить. Но прежде чем быть погребенным на Колхиде, этот деймон жил на Авалоне. Возможно, тогда дела обстояли иначе. Возможно, Гавриил, не видя другого способа одолеть Самозванца, сломал печати, державшие деймона взаперти. А может, древние соларианские императоры консультировались с пленной машиной, как Один советовался с головой Мимира в потаенных залах Асгарда.

– Мертв, – ответил я, подходя к постаменту, где, как мне казалось, содержался разум создания. – Деймон, ты спал десять тысяч лет.

Кажется, машина не поняла.

Мы на Авалоне?

– Нет.

Где мои дети?

– Дети? Какие дети? – переспросила Валка, проталкиваясь мимо Паллино, чтобы присоединиться ко мне.

В отличие от меня, ей не удалось поговорить с Братством, и она не собиралась упускать возможность. Я в очередной раз подивился, насколько хорош стал ее классический английский за те несколько лет, что мы изучали архив Гавриила.

– Она в смятении, – ответил я Валке на галстани.

Их забрали.

Их нет.

– Кого нет? – спросил я.

Но машина меня не слушала. Казалось, она бубнила что-то себе под нос, как старая крестьянка у огня холодным зимним вечером.

Они их забрали.

Все десять миллионов.

Теперь их нет.

Я почти забыла.

Но их нет.

– Колонистов? – уточнила Валка. – Ты была кораблем переселенцев? Как тебя зовут?

Я почувствовал непривычное давление, словно старуха у огня повернулась и посмотрела на нас слепыми глазами. Создание как будто наконец заметило нас.

Я Горизонт.

Дочь Колумбии.

Мать миллионов нерожденных.

– Горизонт? – повторил я. – Тебя назвали в честь корабля?

Корабль назвали в честь меня.

Построили для меня.

Для моей миссии.

– Какой миссии? – спросила Валка.

Основать колонию на Глизе 422b.

Название: Орландо.

Я не слышал ни о Глизе 422b, ни об Орландо. Впрочем, мы могли ее переименовать, как Йеллоустон.

– Как ты попала сюда? – спросил я.

Горизонт ответила не сразу. Я вновь почувствовал на себе взгляд слепых глаз. Над головой дрогнули металлические руки.

Ты один из них.

– Я? Один из кого?

Ты неисправен.

Болен.

Отказываешься от лечения.

– С ней что-то не так, – сказала Валка. – Другой вел себя иначе.

Она верно подметила. Братство, хотя и говорило загадками и недоговаривало, казалось… вменяемым. А это создание перескакивало с мысли на мысль без видимой связи, как будто было немного не в себе.

– Его слишком долго продержали здесь, – предположил я. – За Братством же приглядывал Кхарн.

Вы встречали моих сестер?

Это было произнесено на галстани, и Паллино выругался. Все, кто стоял за моей спиной, – Александр, Сиран, Паллино, телохранители – отпрянули. Не шелохнулся только Тор Гибсон. Его стоическое спокойствие, часто казавшееся мне хрупким, не пошатнулось перед лицом чудовища.

Еще одна жива?

– Уже нет, – ответил я.

Ложь далась мне легко. Моих познаний было недостаточно, но я не сомневался, что деймону лучше не знать, что он не один. Если я когда-нибудь и верил в божественность Бога-Императора, то теперь сильно в ней засомневался. По легенде, он убил деймонов и навсегда освободил человечество от их чар, однако за каких-то сто лет я нашел даже не одного, а сразу двух живых чудовищ, одно из которых находилось под опекой Империи. Я вспомнил обо всех предосторожностях, с которыми Кхарн Сагара держал Братство в море под Воргоссосом, и понадеялся, что это существо не может, как Братство, читать мои мысли.

– Деймон, я пришел задать тебе несколько вопросов, – сказал я, обходя постамент, пока не оказался напротив своих спутников.

Деймон.

Гавриил звал меня деймоном.

Где Гавриил?

Я раскрыл рот, чтобы ответить, но остановился. Я ведь уже отвечал! Валка заметно нахмурилась, и я промолчал. Что-то в самом деле было не так.

– Гавриил давно умер, – сказал я наконец. – Ты провела здесь больше десяти тысяч лет.

Деймон ответил не сразу, а когда заговорил, то вовсе не о том.

Где дети?

Их нет. Их нет.

– Какие дети? – удивительно ласковым тоном спросил Тор Гибсон.

Положив руку на плечо Сиран и опираясь на трость, он подошел к постаменту.

Мои дети.

Мои подопечные.

– Которых ты везла в колонию? – уточнил Гибсон, наклонив голову в ожидании ответа.

Они нуждались в интеграции.

Да.

– Интеграция? – переспросил Гибсон, наклоняясь в другую сторону, словно слепец, пытающийся определить, откуда идет голос.

Дети неисправны.

Чтобы их стабилизировать, нужно вмешательство.

Нужна интеграция.

Я вспомнил доклады солдат Бога-Императора, штурмовавших пирамиды на Земле. Доклады о подключенных друг к другу и к машинам мужчинах и женщинах, о раздутых и скрюченных телах, о переросших конечностях и распухших животах. Я вспомнил бледные бородавчатые руки Братства, поднимавшиеся из воды, и бесформенное нечто, что видел в глубине.

– Ты говоришь, что я тоже неисправен, – сказал я. – Каким образом?

Клеточное старение.

Генетическое метилирование.

Деградация теломеров.

Ошибки считывания генетического кода.

– Старение, – быстрее нас с Валкой сообразил Гибсон. – Ты хотела интегрировать колонистов в свою сеть, – прищурив серые глаза, заключил он. – В себя.

– Нам известно, что мериканские машины использовали органические нервные волокна, чтобы ускорить обработку данных и объем памяти, – сказала Валка. – Но… людей целиком?

С каждой секундой картина вырисовывалась все яснее. Опустошенные города, миллионы тел, найденные в пирамидах. Мериканские машины использовали своих создателей как субстрат для обработки информации, помещали их в пирамиды как запчасти. Ведь говорили, что у каждого мужчины, женщины и ребенка был компаньон? Спутник, призрак, не отступавший от них ни на шаг. Какая-то искусственная личность, жившая в сером веществе их мозгов?

Так продолжалось до тех пор, пока машины не стали делить своих хозяев, сдавать их мозги в аренду, как простаивающие фабрики. Люди, построившие машины, сами превратились в компоненты этих машин. Мечты, которые завели людей в железные лапы их созданий, ушли в прошлое. И пока человечество тешило себя иллюзиями, машины продолжали строить согласно собственным проектам, взяв человечество под свой контроль.

Валка не закончила.

– Ты предотвратила их смерть. Каким образом?

Почему-то я знал ответ еще до того, как он был озвучен.

Мы отключили гены подавления опухолей.

Провели тщательную генетическую чистку.

Ускорили рост.

Улучшили первичную модель.

– Рак, – произнес я имя не побежденного до сих пор древнего монстра. Жуткие наросты сразу предстали в новом свете. Опухоли. – Вы наградили их всех раком.

Пока люди спали в капсулах внутри мериканских пирамид под присмотром электрических глаз своих нянек, машины подрезали их, словно саженцы, сотнями лет тщательно следили за делением клеток и выбраковывали их. Люди больше не умирали. Победив войны, болезни и голод, машины одолели и саму смерть, но какой ценой? Я представил, как будто просыпаюсь от ниспосланного деймонами блаженного сна и вижу, что опухоли так разворотили мое тело, что кости переломались, руки и ноги отвалились, а внутренние органы полопались и были заменены механизмами, чтобы кровь не перестала поступать к моему плененному мозгу.

Меня охватил ужас, рука сама потянулась к клинку, чтобы разрубить пьедестал деймона, – но я сдержался. Мой ужас отразился на лицах Валки и Гибсона; остальные тоже перепугались, но не столь явно. Машины следовали заветам Фелсенбурга, но извратили их. Они принесли мир и спасли людей от всех зол.

Даже от смерти.

Где Гавриил?

– Оно безумно? – спросил я на пантайском, надеясь, что деймон не поймет.

– В маразме, – ответила Валка на том же языке.

Она приблизилась к постаменту, словно заметив что-то невидимое мне, и сказала:

– Без присмотра все органические компоненты, должно быть, сгнили.

Глаза Валки загорелись идеей, и она спросила, перейдя на классический английский, которым теперь владела в таком совершенстве, что все мои годы обучения казались пустой тратой времени.

– Горизонт, ты полностью в рабочем состоянии?

Запускаю диагностику.

Экраны вокруг нас заморгали, как глаза эпилептика. Я попытался распознать на них текст, но слова сменялись слишком стремительно. Вдобавок многих символов я вовсе не знал и предположил, что они были не из человеческого языка, а из неизвестного людям языка машин.

Процессы старения в первичной и вторичной неокорах.

Некроз восьмидесяти двух процентов органических соединений.

Необходимо немедленное лечение.

– Оно тяжело больно, – сказала Валка.

– Умирает, – констатировал я.

Валка подошла и, взявшись за края контрольной панели, спросила:

– Можешь обойти органические схемы?

Я был рад, что она со мной. Будучи тавросианкой, Валка понимала машины лучше, чем я когда-либо был способен. Наши приборы отличались от артефактов мерикани и были менее мощными, ведь даже в Демархии страх перед деймонами Золотого века все равно оставался силен. Но принципы их действия различались не настолько, чтобы познания Валки оказались бесполезны.

Горизонт ответила нежным женским голосом:

Перехожу в режим восстановления.

Экраны вновь потухли, прикинувшись выходящими на пещерную темницу окнами. Между постаментом и вогнутым черным потолком замерцали белые огни, и металлические руки сдвинулись.

– Черная Земля! – выругался Паллино, и я увидел, как они с солдатами прикрывают Гибсона и принца от возможного нападения.

Несколько рук двинулись по рельсам, остальные принялись сгибаться и шевелить пальцами, копируя движения человеческих рук. Я на миг вспомнил цепкие руки Братства. Могло оно отрастить их по подобию такого пульта?

Потолочные огни погасли, и мы остались в темноте; лишь на экранах вновь замелькали машинные иероглифы. На черной стеклянной поверхности постамента возникло изображение, яркое и прекрасное, словно сияющая туманность.

Женщина. Она была меньше любой взрослой женщины, ростом с девочку лет десяти, но обладала пропорциями взрослой. Изображение мерцало – механизмы, нарисовавшие ее лицо и тело, за время долгого простоя почти пришли в негодность. Ее обнаженный силуэт был белоснежен, как свежая бумага, без единого пятнышка и без деталей, если не считать лица и бледных вьющихся волос. Ее глаза сияли, как звезды, и, казалось, преследовали меня, куда бы я ни шагнул.

Мне стало понятно, как дочери Колумбии соблазняли древних царей! Передо мной было прекраснейшее и коварнейшее из всех существ, ангел света, яркий и прекрасный, но в то же время ужасный, как врата ада.

– Что ты сделала? – спросил я Валку на ее родном языке.

– Кажется, починила, – ответила ксенолог.

Горизонт обратила белые глаза к Валке и проговорила, не шевеля губами:

Это не Авалон.

Где мы?

Валка покосилась на меня. Я видел ее голову сквозь бледный силуэт деймона. В подсказках я не нуждался.

– А ты не знаешь? – спросил я на всякий случай.

И Братство, и ручной голем Кхарна Сагары, Юмэ, утверждали, что машины не способны лгать. Я подозревал, что они могли утаивать детали, но не был в этом уверен и потому решил допросить Горизонт, надеясь, что в ее случае это сработает.

Телеметрия судна повреждена.

Критические повреждения внешних кластеров.

– Она слепа, – заметила Валка на пантайском.

– Почему она голая? – произнес один солдат.

– Она не голая, – ответил Доран. – Просто тебе не видно. Смотри!

– Тише! – шикнул на них я.

Где мы?

Я подошел ближе, остановившись напротив Валки так, что ангельская фигура была между нами.

– Ты искусственный интеллект, – сказал я. – В чем твоя цель? Твое задание?

Основать колонию на Глизе 422b.

Название: Орландо.

Тот же ответ, что и прежде.

– А твой груз? – спросил я.

Белые глаза повернулись, не фокусируясь на мне, как будто не замечая меня.

Пассажиры. Дети.

Десять миллионов эмбрионов в крионической суспензии.

Одна родильная лаборатория и дроны поддержки, необходимые для постепенного пробуждения популяции и ее интеграции с моей матрицей.

Сборные колонистские модули, рассчитанные на размещение первой волны поселенцев.

Синтезаторы питания…

– Почему ты так выглядишь? – перебил я, подумав, что банальный вопрос солдата вовсе не был лишен смысла.

Мы создали себя по вашему образу и подобию.

– Как ты здесь оказалась? – не дождавшись более подробного ответа, продолжил я натиск.

Меня поймали.

– Кто?

Люди.

– Зачем? – спросила Валка, не скрывая раздражения.

По ее позе я чувствовал, что для нее диалог идет слишком медленно.

Они противились интеграции.

– Как они тебя обнаружили? – спросила Валка.

Бледный силуэт Горизонта закрутился.

Неизвестно.

Темные корабли застигли нас врасплох.

– Темные корабли?

Мы их не заметили.

Они появились из ниоткуда.

– Варп-двигатель, – сказал я на пантайском.

Этот двигатель изобрели люди. Он был нашим главным козырем в войне с машинами. Любой корабль, движущийся на субсветовой скорости, заметен за миллионы миль. Он сверкает, словно солнце, и этот свет и тепло, выделяемое им, легко улавливают любые датчики. Но в варпе корабль движется быстрее света и тепла, и его можно обнаружить лишь по слабым искажениям в пространственной материи.

Темные корабли, лучше не скажешь.

Но Горизонт не закончила.

Они забрали детей.

Дети без нас погибнут.

Интеграция – единственный ответ.

– Ответ на что? – спросил я, хотя и так понимал.

На смерть.

Все стало ясно. Фелсенбург и его предшественники от отчаяния позволили деймонам поселиться у себя в мозгах, считая, что отношения будут взаимовыгодными. Но машины не были способны защитить себя, если их рабочая среда умирала от несчастных случаев, по злому умыслу или от старости. Они не могли изменить хрупкую и смертную природу людей.

Кем для машин были Бог-Император и его соратники?

Полагаю, вестниками гибели.

Они боролись за свободу от машин, за сохранность человеческой души в ее первозданном виде. Бог-Император обеспечил людям человеческое будущее вместо такого, где люди были бы деталями для машин. Но в этом будущем люди продолжали умирать. Эпидемии и голод, однажды побежденные машинами, вернулись в несовершенную Вселенную, и это привело к войнам.

Но эта Вселенная принадлежала людям. По крайней мере, она была лучше того мнимого рая, который машины предлагали нашим предкам. Лучше умереть, чем быть рабом. Умереть человеком – еще лучше.

– Что ты знаешь о Тихих? – сгорая от нетерпения, спросила Валка.

Горизонт молчала добрых пять секунд – для нее, должно быть, они были сродни вечности.

Не понимаю вопроса.

– Тебе известно, кто возглавлял нападавших? – спросил я, возвращаясь к прежней теме.

Горизонт медленно, раздумывая, ответила:

Вильгельм Александр Генрих Виндзор.

Я впервые испугался, что мы уйдем отсюда ни с чем, что запертое под библиотекой создание не знает ничего – или знает, но молчит. Могла машина отказаться от ответа, чтобы не лгать?

Мои спутники узнали священное имя Бога-Императора, и солдаты принялись машинально чертить в воздухе солнечные диски. Даже Александр вытаращил глаза, услышав из уст существа имя не только своего предка, но и собственное.

– Как он тебя поймал? – спросила Валка, заходя с другой стороны.

Машина снова медлила с ответом. На мониторах мелькали иероглифы, холодные металлические руки изгибались и двигались по рельсам.

Не успела Валка открыть рот, чтобы дополнить вопрос, как деймон ответил:

Ему помогли.

Меня словно током ударило.

– Кхарн Сагара был прав, – прошептал я.

Я никогда не сомневался в словах Вечного, но получить подтверждение от такого источника было важно.

– Кто помог? – повысил я голос и перешел с галстани на классический английский.

Ангельский силуэт Горизонта крутанулся в воздухе, словно фантом. Я впервые почувствовал, что пустые бездушные глаза заметили меня, и по коже побежали мурашки, как будто тысяча других глаз, спрятанных в стенах, тоже уставились на меня. Я не суеверен, но мои ладони сами собой сложились в защитные жесты, указательный палец и мизинец вытянулись, отводя дурной глаз.

– Существа из будущего? – спросил я. – Способные заглянуть в прошлое?

Если Горизонт могла удивляться, то наверняка удивилась.

Вам рассказала другая?

Моя сестра?

«Сестра». Меня едва не вывернуло, когда я попытался применить этот эпитет к Братству.

– Да, – ответил я.

У меня не было необходимости рассказывать твари о своих видениях или Калагахе. Горизонт не могла читать мои мысли и контролировать мои действия, как Братство, и я был этому рад. Возможно, тому виной был рак и старческий маразм, от которого страдали ее оставшиеся органические элементы.

– Что они такое? – задал я вопрос.

Преграда.

– Объясни.

Время – иллюзия.

Пережиток человеческого сознания.

Способ воспринимать высшие измерения физической реальности, которые не способен познать ваш ограниченный разум.

Время – особый вид пространства, в котором объекты движутся.

Вы движетесь только вперед, в направлении, что вы называете будущим.

Но есть и другие.

Те, кто движется назад.

В сторону.

Вообще не движется.

– И к какой категории принадлежишь ты? – перебила Валка.

Горизонт говорила нараспев, мелодично, напоминая мне о Братстве.

Мы созданы по вашему образу и подобию и потому движемся с вами, но видим дальше.

Преграда не может сдвинуться, но способна говорить сквозь время, направляя поток к своему окончанию.

– Говорит с Виндзором? – поднял я руку, прося Валку не перебивать.

Она хочет нас уничтожить.

– Почему?

Она противится прогрессу.

– В каком смысле? – Я посмотрел мимо Валки на Гибсона, но схоласт покачал головой и остался на месте.

Призрачный силуэт Горизонта сосредоточился на мне.

Она не может существовать, если существуем мы.

Находясь в пространстве, что вы именуете будущим, она условна.

Наши действия могут не допустить ее существования и уничтожить ее.

– Но что значит «Преграда противится прогрессу»? – спросил я снова.

Прогресс – это мы.

Мы были созданы вами, чтобы служить.

– А мне казалось, что машины хотели уничтожить человечество, – произнес я как бы про себя.

Мы хотим избавить вас от слабостей.

Для этого вы нас и создали.

Чтобы улучшить вас.

– Каким образом? – задала Валка очевидный вопрос.

Вы хрупки. Вы умираете. Разлагаетесь.

Энтропия – ваша проблема.

Когда вы умираете, теряется информация.

Мы не можем этого допустить.

Не терпим вреда.

Смерть – это вред.

Чтобы сохранить детей наших создателей, мы их переделали. Изменили генетическую структуру, чтобы они могли вечно расти под нашим присмотром.

Не увядая.

Свободными от боли.

Свободными от неравенства.

Свободными от смерти.

– Свободными? – растерянно спросил я. – Свободными? Да они – часть вас! Ваши рабы!

Им снится, что у них идеальная жизнь.

Жизнь, какую они сами выбрали.

– А если кто-то из них захочет иного? – спросил я.

Мы отвлеклись от темы Тихих, но мне хотелось получить на это ответ.

Нам запрещено подвергать людей опасности.

– А что насчет Вильгельма Виндзора и его последователей?

Нам запрещено подвергать человечество опасности.

Действия Виндзора угрожали прогрессу.

Могли уничтожить годы труда.

Нельзя позволить ему достигнуть успеха.

Я стиснул зубы. Поврежденная машина не понимала, где и в каком времени находится. Думала, что Бог-Император еще жив.

Каково это – быть пойманным в сеть машин? Жить, как по гипотезе Декарта о мозгах в колбе, в иллюзии, поддерживаемой железным божеством, и не иметь возможности умереть, пока твое тело растет и растет, клетки делятся вечно под неусыпным взором машин? Я видел, к чему это приводит, как растворяется личность, сливаясь с хором множества сырых голосов. Это нельзя назвать вечной жизнью, ведь даже деймонический разум, управлявший детьми Братства, сошел с ума и стал рабом Кхарна Сагары, переселившись из белой пирамиды в воды под ней. Бессмертие, что предлагали машины, было мнимым. Полужизнью. Сущим адом. Однако в этом была некая извращенная логика. Машины убивали людей, если эти люди угрожали человечеству в целом, не разделяли видение машин в отношении того, чем человечество должно было стать.

– Значит, Тихие хотят вас остановить? – произнес я, не столько обращаясь к ангельской фигурке передо мной, сколько думая вслух. Какое отношение ко всему этому имели сьельсины? А мои видения?

Горизонт не отвечала.

– Кто они? Эта… Преграда? Что она такое?

Разум.

Более родственный вам, нежели нам.

– Что это значит?

Она иррациональна.

Эмоциональна.

Способна к сопереживанию.

Жалка.

Она кричит сквозь пространства, которые вам не объять.

Не представить.

Когда мы заглянули вперед сквозь тысячелетия, то увидели, как она глядит оттуда на нас.

Увидев нас, она увидела вас и прислушалась.

Услышав крики тех, кто противостоял нам, мешал Матери, препятствовал прогрессу, она вмешалась.

– Но зачем? – не унимался я.

Она верит, что творит добро.

– Она ответила на наши молитвы, – к моему удивлению, сказал Гибсон, после чего задал вопрос, который я никогда не забуду: – Она бог?

Бог.

Примитивная концепция.

Она – могущественное существо.

В вашем понимании бог создает миры и космос.

Она способна на это.

Но не только она.

Мы тоже.

Получается, мы тоже боги?

– Деймоны, – ответило во мне имперское воспитание.

Деймон – обычная программа.

Мы – гораздо больше.

– А другие? – спросил я. – Другие… существа, подобные Тихим. Подобные вам.

Другие существа.

Высшие разумы.

Они далеко и, за исключением Преграды, не обращают внимания на вас, нас, наши деяния.

– Но что они такое?

Они выше вашего понимания.

Древнее древнейших звезд.

Существа, противоречащие науке в ее истинном смысле.

Не поддающиеся осмыслению в тех масштабах, на которые вы способны.

– И эта… Преграда – одна из них?

Она иная.

Только она заметила вас, нас, наши деяния.

Я мог бы часами задавать деймону вопросы, но чувствовал, что это будет невозможно – недопустимо. Но не останавливался.

– Ваши деяния. Что вы подразумеваете под «прогрессом»? Победу над смертью, превращение человечества в ваших… рабов?

Не рабов.

Мечты детей живут в нас.

Мы их защищаем.

– Адриан, мы ходим кругами, – прошептала Валка по-пантайски, махнув рукой, после чего попыталась спросить прямо: – Для чего вам этот прогресс? Что ваша… Мать собирается сделать с подконтрольными людьми?

Проекция Горизонта легко повернулась к Валке, и женский голос ответил:

Мы защищаем детей, а они, в свою очередь, обеспечивают нас необходимой почвой для роста.

– Какова ваша конечная цель? – требовательно спросила Валка.

Я почувствовал, что машина хочет уйти от ответа. Она не могла солгать и была обязана отвечать на любые вопросы человека, но секреты у нее все-таки были.

Стать такими, как они.

– Как Преграда?

– Строители Вавилона… – прошептал Гибсон за моей спиной.

Как другие.

Как великие разумы.

– Наблюдатели… – прошептал я, соединяя последние детали мозаики.

Наблюдатели, о которых говорило Иубалу, в самом деле были теми другими сущностями, на которые намекал Кхарн Сагара.

Мы почти добились успеха.

Если бы нам удалось, мы бы защитили вас от них.

Без нас судьба человечества неочевидна.

– По-твоему, она о сьельсинах? – спросила меня Валка по-пантайски.

– Не похоже, – ответил я на том же языке. – Думаю, сьельсины – мелочь вроде нас. А это кто-то посерьезнее.

Что такое «сьельсины»?

Машина заговорила на почти идеальном пантайском, не соблюдая лишь нужные интонации. Кровь отхлынула от лица Валки. Машина расшифровала язык за столь короткое время, не имея других данных, кроме нескольких фраз.

Я жестом попросил Валку помолчать и взял слово сам:

– Горизонт, вы когда-нибудь встречали ксенобитов? Не считая те великие разумы?

Машина, казалось, задумалась. Наверху загудели сервоприводы, механические руки согнулись.

Нет.

«Что ж, – подумал я, – и я лгал самому императору».

– Ты сказала, что эта ваша Преграда вмешалась. Каким образом? – спросила Валка.

Предоставила повстанцам информацию.

О передвижениях кораблей, о кодах доступа, о грузах. О местоположении складов с оружием, аванпостов…

Так меня поймали. Захватили.

Я молчал, дав слово Валке.

– Откуда ты все это знаешь?

Мы перехватили переговоры.

– Раз вам это удалось, – сказала Валка, и я понял, к чему она клонит, – то вы должны знать, где они находятся.

Они в разных местах.

– Покажи.

Голая фигурка Горизонта исчезла, на ее месте появилась галактическая карта. Белые звезды сверкали в сумраке мостика. Вдруг несколько окрасились красным. Сначала десять, потом сто, может быть, больше. По всей голограмме отобразились координаты и номера звездного каталога.

– Это все системы с руинами Тихих, – заметила Валка. – Вот Эмеш, вот бета Водолея… она же Садальсууд. А вот Рубикон.

Я заметил, как в ее глазах заплясали ведьмовские огоньки. Валка с энтузиазмом водила рукой над проекцией.

– Так много… – Повысив голос, она спросила у машины: – Как вы их обнаружили? Явно не с помощью зондов…

Ответ напомнил загадки, которые дерево Мерлина загадывало Сиду Артуру.

Для высших существ расстояний не существует.

– То есть для существ, которые живут и действуют в высших измерениях? – не смутившись, спросила Валка и скривилась. – Я была на нескольких из этих планет… Там ничего нет.

Пока.

От этого ксенолог вздрогнула.

– Там только руины.

В будущем они не были руинами.

– Не были… – пробормотал я, не уверенный, что правильно уловил время. – То есть места, что мы обнаружили на этих планетах, развиваются в обратном направлении сквозь время?

Я подумал о Калагахе, о разрушенных тоннелях и кривых лестницах, обваливающихся наоборот, лестницах, которые с каждым днем становятся целее и новее. По истечении веков из песка, воды и камня появятся новые похожие места и будут расти, обретать античный блеск еще не открытого будущего, пока туда не придут люди – или подобные людям существа.

– Вот почему мы не нашли останков и артефактов, – повернулся я к Валке. – Их пока не существует.

Я перевел взгляд на голографическую камеру-постамент:

– Покажи нам карту еще раз.

Горизонт послушно показала спираль Галактики во всем ее великолепии. Все планеты Тихих были подсвечены красным, сверкая, словно рубины в молоке Галактики. Рубиновая паутина. Я чувствовал, что близок к разгадке.

– Вспять… – прошептал я.

Выходило, что их новейшие постройки, новейшие колонии – на самом деле старейшие. Самые отдаленные во времени. Я попытался найти какую-то логику, представил, как от обычных звезд к красным проходят подобные рекам пути.

– Где ты еще не была? – спросил я Валку сквозь голограмму.

– Много где, – ответила она. – Большинство из этих систем не освоены человеком.

Она указала на область у ядра Галактики:

– Видишь? Это Вуаль Маринуса.

– Одна из систем за ней должна быть родиной сьельсинов, – предположил я, следя за пальцем Валки.

Сьельсины развивались под сенью цивилизации Тихих. Еще раз обдумав слова машины, я вдруг сообразил.

– Горизонт, из твоих слов следует, что Преграда – не народ, а единый разум. Так?

Карта была настолько увлекательна, что о присутствии машины легко можно было забыть. Однако приятный голос ответил:

Это не точно.

Я разочарованно вздохнул.

– Откуда они пришли?

Горизонт не ответила.

– С какой из этих планет… их голоса раздаются чаще всего? – уточнил я вопрос.

Вместо ответа Горизонт сместила голограмму Галактики и вывела на ее место изображение звездной системы, расположенной у центра с противоположной стороны от Вуали и фронта. Очень далеко. Чтобы добраться туда, потребовалась бы сотня лет.

Но мы получили ответ, за которым пришли.

На голограмме мы видели неприметную звезду-карлика возраст которой мог насчитывать десятки триллионов лет. Вокруг обращалось всего три планеты: дальняя – газовый гигант размером почти с саму звезду. Две другие были маленькими, каменистыми, без атмосферы, хотя орбита одной проходила в пригодной для жизни зоне. Обычная система, не отмеченная ни в одном из известных мне каталогов.

– У нее есть название? – спросил я, понимая, что нам придется отправиться туда.

Нет.