На корабле уже стояла глубокая ночь, когда лейтенант Гринло пришла, чтобы отвести меня к Смайт. Я не спал – слишком много мыслей бурлило в голове – и поэтому быстро оделся и пошел. Петляние по лабиринтам «Демиурга» было сродни путанице в моей душе: батальные сцены на стенах и жуткие человеческие лица, глядящие из черного металла.

– Думаете, сработало? – спросила Смайт, как только Гринло оставила нас наедине в ее кабинете на «Скьявоне».

– Не уверен, – ответил я. – Какой-то эффект точно был, но какой? – Я сел напротив стола Смайт. – Где Кроссфлейн?

Отсутствие старшего офицера показалось подозрительным. Не знаю почему. Старый рыцарь никогда не оставлял своего трибуна, ходя за ней строгой тенью, в аккуратной черной форме, с напомаженными бакенбардами, как подобает старому имперскому офицеру.

Смайт сняла трость с кресла и поставила у стены позади:

– Спит, да благословит его Земля. Вильгельм уже немолод.

Имя старого рыцаря – такое же, как у Хлыста, – задело меня сильнее, чем я готов был признать, и я едва не вздрогнул. Смайт самой не помешало бы выспаться. Под глазами были темные круги, испещренная шрамами кожа напоминала вощеную бумагу, в которую было завернуто вяленое мясо. Но мне было ее не жаль, и все из-за чертовой сделки с Кхарном Сагарой.

– Впрочем, я тоже, – сказала она. – По правде говоря, не ожидала прожить так долго.

– Как долго? – отважился спросить я.

Кряхтя, Смайт встала и подошла к буфету:

– Думала, у вас, палатинов, считается невежливым спрашивать о возрасте других.

Я промямлил некое подобие извинения, но она отмахнулась:

– Почти триста лет, хоть я и не палатин. Я. Триста лет. Можете себе представить? Моя мать работала механиком на ферме, а я вот где. Хотите бренди? Я привезла с «Непреклонного».

– Если позволите.

– Вы слышали о Черчилле? Он был королем Британии в конце золотого века, – сказала она, наполняя два широких стакана.

Я ответил, что слышал, но не стал добавлять, что не доказано, был ли Черчилль королем или занимал позицию сродни логофету.

– Уинстона Доброго назвали в его честь, – сказала Смайт. – Он любил бренди, – по крайней мере, так утверждает Вильгельм. – Она протянула мне стакан. – Ваше здоровье, лорд Марло.

– И ваше.

– За Землю и императора! – воскликнула она и выпила.

– За Землю и императора, – пробормотал я без особого рвения и тоже выпил. Признаюсь, я так никогда и не стал большим любителем этого лекарства от всех болезней, но, как говорил Кхарн, Si fueris Romae…[72]

Мы сидели в компанейской тишине, каждый со своим стаканом. На языке держался вкус апельсина, стирая более приятные ароматы и мешая разговору.

– У меня есть предложение, – откашлявшись, с тяжелым вздохом сказала Смайт, отставляя стакан.

Я помедлил с ответом, ожидая какого-то заявления. Я часто замечал такую привычку у важных персон: нобилей, советников, логофетов. Даже у некоторых знакомых мне схоластов. Я и сам этим страдаю. Но Смайт, в отличие от меня, находилась не под впечатлением от театра, а под гнетом своего высокого поста. Это наиболее частая причина.

– Учитывая алчность и требовательную натуру нашего инопланетного друга, – начала она заново, ковыряя пальцем стол, – Варро предложил отправить к его двору, ежели таковой у них имеется, апостола, чтобы умаслить его.

– Апостола? – переспросил я. Эмиссара. Посла. Я начал догадываться, к чему это идет, и внутри у меня все перевернулось. – Думаете, они согласятся?

Она присвистнула:

– Не знаю. Но мне хотелось бы иметь под рукой четкий план, прежде чем делать Бледным новые предложения. Я помню про защиту от излучения, но предлагать сразу два таких подарка – слишком жирно.

– Лесть может быть нашим главным подспорьем, – согласился я. С Кхарном она работала. – Однако у нас теперь есть на что опираться.

– Верно! – Смайт уставилась в стакан. – Ваш фокус с картой заставил их зауважать нас, да и другая выходка не повредила.

– Вы хотите назначить апостолом меня? – сказал я, понимая, к чему она клонит.

Я попытался представить это: я в посольстве у Бледных. Раньше я мечтал о такой роли, но теперь мысль об этом имела горький привкус. Привкус золы с отзвуком мольбы несчастной девушки.

«Убейте меня».

– Мы думали об этом, но есть опасность. – Она покрутила стакан и посмотрела на меня, как птица смотрит на червяка. – Варро сомневается, что аэта поймет предназначение дипломата. Может счесть его подарком.

– Вы хотите назначить меня послом у сьельсинов. Отдать меня вождю, как те пять тысяч сервов, – сказал я, не желая ходить вокруг да около.

– Не смейте меня обвинять! – ткнула она в меня пальцем. – Даже не думайте. Эти плебеи продались миграционному министерству, и я даже подумать не могла, что Сагара передаст их Бледным.

– А чего вы ожидали? – спросил я. – Что он отправит их добывать лед на том шарике, что он зовет домом? – Я едва сдерживался, чтобы не повысить голос. – Смайт, это были наши сограждане.

Рыцарю-трибуну хватило совести, чтобы отвести взгляд.

– Да, я полагала, он использует их в качестве рабочей силы. Даже пиратам нужны люди для работы на полях и фабриках.

– Вы что, не видели, что у него достаточно помощников?

На лице Смайт промелькнуло понимание и даже некое сожаление, сделав ее отчасти похожей на СОПов, которых она сейчас представила.

– Я допустила ошибку, – признала она, – но такова цена сделки с Воргоссосом. Без этого…

Она замолчала. Без этого мы не попали бы на борт «Демиурга», а вернувшегося с пустыми руками Бассандера выгнали бы из легионов следом за мной.

– Вам не стоило прилетать, мэм, – сказал я, со звоном опуская стакан. – Нужно было дать мне спокойно доделать мою работу.

Я запнулся, вдруг осознав, что значат мои слова. Я не был простым солдатом, я был лордом и не имел права так говорить с ней.

Смайт помрачнела; ее губы побелели, как у мертвеца. Но она овладела эмоциями с мастерством схоласта.

– Марло, теперь уже не имеет значения, что сделала я и что сделали вы. Важно то, что мы будем делать дальше. Я предлагаю послать к сьельсинам апостола – на их условиях, если другого выхода нет. Посредника, который будет ходатайствовать за нас и наблюдать. И, как вы сами догадались, я считаю вас идеальным кандидатом на эту должность.

– Хотите сказать, что я – расходный материал, – сказал я. Во мне бушевала ярость вкупе с глубинным, доселе неизвестным мне страхом. – Смайт, вот уж не думал, что вы мясник.

Старая женщина, которой, возможно, приходилось быть и мясником, учитывая ее крестьянское происхождение, опешила:

– Что-что?

– Если вы подарите меня Аранате, сколько времени пройдет, прежде чем меня подадут к нему на стол, а то и что похуже? Сколько времени пройдет, прежде чем со мной сделают то же, что с той бедной девушкой? А?

– Вы такой плохой дипломат? – уколола меня Смайт.

Я одарил ее самой ехидной улыбкой, которую перенял от Валки в первые дни нашего знакомства.

– Не знаю, мне и поговорить-то с ними толком не дают. На Эмеше я за пять минут добился от Уванари больше, чем Капелла за недели. – Я мысленно дал себе команду прекратить пить бренди. Пускай дальше настаивается. – Но я так и не разобрался в их нравах. В их понимании дипломатии, посол может считаться скорее подарком, новым рабом, нежели высокопоставленным гостем.

Слова, пусть и справедливые, больно жалили меня. Если бы я был моложе и глупее, то бросился бы на этот пост, как женщины бросают выходящим на смертельную арену гладиаторам цветы и нижнее белье. Во мне проснулся былой романтизм, и я все равно представил, как странствую среди ксенобитов, изучаю их обычаи, говорю на их языке. Я могу получить интересующие меня ответы о сьельсинах и Тихих божествах, которым они поклонялись.

Если выживу.

– Разумеется, мы не пошлем вас одного. У вас будет свита. Помощники. Охрана. Прислуга…

– Прислуга? – Я едва не усмехнулся, ведь я почти двадцать лет бродяжничал!

– Вы палатин, – сказала Смайт, – даже пэр, насколько мне известно. Конечно, вам положена прислуга. И корабль. Я не отправлю вас к ним безоружного.

Этого было почти достаточно. Почти достаточно, чтобы забыть слепой ужас, который я с недавних пор испытывал перед сьельсинами. Можете звать меня трусом, но после встречи с ними мне расхотелось с ними жить.

Я посмотрел на стакан с бренди у себя на коленях, посмотрел на руки, которые его держали. Не руки юноши, каким я когда-то был. Да, у меня и тогда были мозоли, но эти руки загрубели и покрылись шрамами. Кожа на левом большом пальце, где когда-то примерз потерянный фамильный перстень, наполовину представляла собой шрам, и похожие шрамы украшали тыльную сторону той же руки – напоминание о схватке с Уванари.

– Могу я отказаться? – спросил я, не зная, хочу ли отказываться.

Сказав это, я поднял голову и увидел кислую гримасу на каменном лице Райне Смайт: поджатые губы, прищуренные глаза, сведенные брови.

– После всего? – произнесла она натянуто. – После всего, что случилось, вы задаете такой вопрос?

Она хотела пристыдить меня, и у нее получилось. Я не мог смотреть ей в глаза, не мог больше на нее сердиться. Не в тот миг.

– Разве вы не за это боролись? – спросила она. – Не ради этого добирались сюда? Не для того, чтобы быть как… Касия Сулье, кажется?

– Я в самом деле так говорил? – удивился я и отчетливо вспомнил, как стоял в тронном зале замка Боросево перед Балианом Матаро, сравнивая свою миссию с деятельностью капера во времена Войны Основания.

Вспомнив другие легенды, я заметил:

– Скорее, как Симеон Красный…

Смайт не улыбнулась, и я добавил:

– Кого вы хотите отправить со мной?

– Во-первых, Варро. Вам пригодится советник-схоласт, владеющий их языком, к тому же Варро уже знаком с положением дел и князем Аранатой.

– А что насчет Красного отряда? – спросил я, не зная даже, согласятся ли на такое задание Отавия Корво и ее команда. Они ведь были федератами, наемниками. Они не подписывались охранять имперского апостола на сьельсинской территории, и я не стал бы винить их за отказ.

Губы Смайт дрогнули. Она то ли подумала то же самое, то ли удивилась.

– Красный отряд… – Она глотнула бренди. Для успокоения, сказал бы кто-то. Чтобы скрыть улыбку, сказали бы другие. – Если согласятся, воля ваша.

– И я не хочу, чтобы со мной был Бассандер Лин, – заявил я, должно быть, чересчур категорично, потому что трибун сразу помрачнела.

Ее глаза уклонялись от меня, терялись среди латунных украшений массивного шкафа, стоявшего у стены.

– Мэм? – окликнул я после долгого молчания, когда мне показалось, что она ушла в себя.

– Бассандер… – Райне Смайт встрепенулась и протерла глаза свободной рукой. – Нет. Нет, его я не пошлю. Найдем другого капитана, у которого вы не отнимали меч.

Покраснев, я смущенно отвернулся:

– Я сожалею об этом и о ваших солдатах. Я не хотел, чтобы кто-то пострадал. Могу я узнать их имена? У них остались семьи? Если возможно, я хотел бы искупить вину перед ними. Когда будет время.

Рыцарь-трибун переменилась в лице. Среди морщин под глазами и вокруг рта можно было прочитать узнаваемую, но неопределенную эмоцию. Возможно ли выразить гордость? Уважение к чужой гордости? Или так она выражала одобрение?

– Мой адъютант передаст вам список.

– Буду признателен, – ответил я, не зная пока, что буду с ним делать. – Не проходит ни дня, когда бы я не вспоминал о них и капитане Лине.

– Он хороший солдат. Хороший офицер, – поспешно сказала Смайт. – Всегда таким был. Но его неприятие вас – дурной знак. За все годы, что он служил под моим командованием, я никогда не видела его таким злым.

– Не сомневаюсь, что я дал ему веский повод.

– Справедливо. – Смайт отставила стакан. – Что вы на это скажете?

Я опрометчиво сделал еще глоток бренди и обдумал вопрос и предложение. Напиток просто разил апельсинами, и я скривился. Мое и без того кривое отражение в алом напитке – тоже.

– Вам нужен немедленный ответ?

Я почти услышал, как Смайт поджала губы.

– Вы вовсе не обязаны мне отвечать. Нет, думайте сколько пожелаете. Если согласитесь, то все равно не отправитесь прямо отсюда. Апостол представляет его величество, поэтому вам не избежать инструкций от разведки легионов. И Святейшего престола. Возможно, его величество сам захочет с вами переговорить.

– Император? – Я вскочил так резко, как будто стул подо мной был электрическим. – Его величество даст мне аудиенцию? Правда?

Я перевозбудился, во мне одновременно вспыхнули трепет и священный ужас, которые вдохновляли человека еще на заре времен, когда Земля была молода. Аудиенция у императора. Нашего императора. Нашего басилевса и падишаха. Нашего махараджи и хуан-ди. Нашего микадо, нашего Августа, нашего царя, нашего Сына Небесного. Нашего Цезаря. Того, в ком текла кровь старой Виктории, Вильгельма Авалонского, в новом воплощении Артура и Александра. С тем же успехом Смайт могла бы сказать, что на меня обратил внимание сам бог, что звезда специально повернулась, чтобы озарить меня своим светом.

– Вы шутите, – усомнился я.

– Ну, не стала бы этого исключать, – ответила Смайт. – Насколько мне известно, император покинул Форум несколько лет назад. Я слышала, что он был на Нессе с примархом Венанцианом. С тех пор он мог вернуться домой, и если так, то «Скьявона» может доставить вас на Форум и обратно за десять лет.

– Император…

Я никак не мог успокоиться. Невозможно спокойно сидеть, когда тебя замечает правитель десятка миллиардов звезд. Я вспомнил отца, мрачного и жалкого в своем мрачном и жалком замке, и готов был рассмеяться, если бы не тревога внутри. Как я уже сказал, невозможно спокойно сидеть, когда тебя замечает правитель десятка миллиардов звезд.

Я поднял голову. Смайт внимательно смотрела на меня:

– Теперь понимаете, почему отказываться нельзя?

– Понимаю, – выдохнул я и сглотнул.

Не мог я отказаться от аудиенции, если таковая последует, как и бросить дело, благодаря которому эта аудиенция стала возможна.

– Я выступлю с предложением завтра, – сказала она, поднимая руку, пресекая мои вероятные возражения. – Не стану говорить, что хочу отправить вас; просто упомяну о посланце, чтобы оценить готовность Бледных к дипломатии. – Она опустила взгляд и повернулась вполоборота. – И убедиться, что они не станут обращаться с вами ненадлежащим образом.

Ни в ее голосе, ни у меня в душе не было уверенности. Я взболтнул остатки бренди в стакане, наблюдая за тем, как Смайт отчаянно пытается не смотреть на меня.

Вдруг она повернулась, подняла трость, как будто та была для нее успокоительным, и стукнула по полу:

– Проклятые варвары!

Варвары. Валка часто называла так нас, как будто кровь в ее жилах не была человеческой, такой же как моя.

– Они такие, какие есть, – сказал я.

– Пожалуй, – ответила Смайт, – но это не означает, что они не чудовища. Та несчастная девушка… знаете, почему они так делают?

Я лишь помотал головой. Тогда я не знал. Наверное, до сих пор не знаю.

– Вы собираетесь предложить обмен? Меня на одного из них?

– Да, конечно. – Она снова прислонила трость к столу. – Как думаете, готов князь расстаться с сыном?

– С Нобутой? – Я покачал головой скорее инстинктивно, нежели осмысленно. – Думаю, даже спрашивать об этом – плохая идея. Лучше попросить Танарана. Впрочем, если бы здесь был Тор Варро, он наверняка предложил бы подождать, чтобы аэта сам выбрал «подарок». Сомневаюсь, что ему знаком принцип обмена заложниками.

– Послами.

– А есть разница?

– Я не знаю, что за фигура Танаран, – вздохнула она. – Не хочу провести неравноценный обмен.

Я с трудом подавил скептический смешок.

– Нобута Отиоло – не лучший выбор независимо от моей ценности, рыцарь-трибун. Это лишь ребенок. Эфеб, не дипломат. В любом случае я уверен, что аэта неверно трактует наши намерения, если мы попросим его ребенка. – Я уставился в потолок, собираясь с мыслями. – Возможно, лучше будет просто предложить и посмотреть, как отреагирует вождь. Вдруг он нас удивит.

– Хорошо. Будь по-вашему, лорд Марло. – Райне Смайт оперлась на локти и потерла глаза. – Встретимся завтра утром, до начала переговоров, чтобы еще раз все обсудить.

Нехотя, кривясь, но понимая, что иное будет расценено как невежливость, я допил бренди и поставил пустой стакан на стол:

– Как скажете, рыцарь-трибун.

Был бы я солдатом, отдал бы честь и строевым шагом вышел из комнаты. Но солдатом я не был и поэтому лишь подобрал полы шинели и развернулся.

– Вы согласитесь, когда придет время, – сказала Смайт, когда я был на полпути к двери.

– Как скажете, рыцарь-трибун.

Если бы она оказалась права, если бы я стал послом, мы смогли бы избежать великого зла.