Пинок Калверта повредил не только мою голову, но и мое восприятие времени. Я много спал, Валка почти не отходила от меня. Мы мало разговаривали, но, когда я преодолевал туман и возвращался в сознание, я нередко слышал, как она поет. Слова были на неизвестном мне диалекте пантайского и звучали возбужденно, сердито: это был звук бурной юности, выдубленной опытом до мягкости старой кожи. Думаю, Валка не знала, что я ее слышу. Если бы знала, то сгорела бы со стыда.

Шли дни; мы все так же утоляли голод батончиками с ароматизатором корицы, а жажду – маслянистой водой. Время текло и переливалось, как ручей через камни, боль в голове понемногу утихла, а зрение вновь обрело четкость. Без терминала, карандашей и дневника я проводил время, разглядывая найденную в кармане скорлупу. Я крутил ее перед светом, любовался ее сиянием. В нем не было искажений, бликов, а цвет был столь чистым, что заставлял исчезать даже щербины и неровности сломанных краев. Мой мозг постоянно рвался на нее посмотреть, как будто она была замочной скважиной самого восприятия, чем-то непостижимым для разума.

Наконец я вновь стал прежним, смог стоять, ходить и кричать.

Калверт больше не возвращался, и мы с Валкой долгими часами обсуждали все, что увидели и узнали. Я сомневался, что она мне верит, но необъяснимая суть обломка раковины со временем сгладила напряженность наших диалогов. Когда впечатления от встречи с Калвертом и Братством потеряли яркость, наступило отчаяние. Мы проиграли. Потеряли Танарана. Потеряли единственную связь со сьельсинами. Потеряли связь с капитаном Корво и «Мистралем», а может, вообще потеряли их. Я утратил свое место в Империи, свой дом, свой перстень, свое положение в легионах – все. Даже свой меч.

– Я не знаю, что делать! – повторил я в миллионный раз.

– А вы и не можете ничего сделать, – кисло ответила Валка; мы это уже обсуждали. – Я не могу открыть дверь, а другого выхода нет. Если бы и был, нам бы пришлось пробиваться через Земля знает сколько этажей и целую армию СОПов.

Я ходил туда-сюда; от повреждений не осталось и следа, энергичность вернулась. Я снял бинты, но рукав туники оставался порванным и покрытым кровавой коркой. Я машинально ковырял ее, меря шагами камеру.

– Но должно же быть что-то, что я могу сделать. – Я огляделся, словно в надежде обнаружить окно или какой-нибудь незаметный прежде рычаг.

– Адриан, – открыла глаза Валка.

Она сидела на полу, скрестив ноги и положив руки на колени, и наверняка перепроверяла какие-то свои воспоминания или данные. Я завидовал ее имплантатам. С их помощью можно было сбежать от реальности. Я остановился, глядя на нее, прикрыв рукой прореху на левом рукаве.

– Бывает, что никто ничего не может сделать, – произнесла Валка. – Это существо из воды сказало, что сьельсины приближаются, верно?

Я был вынужден признать, что так и было.

– Так ждите, – заключила она.

Я немного постоял молча, продолжая высматривать выход, которого не было. Наконец сдался и опустился на пол напротив Валки.

– Думаете, капитан Корво улетела? – спросил я, когда тишина стала невыносимой.

Валка ответила не сразу. Она смотрела не на меня, а на свою татуировку, туда, где линии образовывали тройную спираль на тыльной стороне ладони.

Взяв татуированную руку другой рукой, она сказала:

– Надеюсь.

– Почему?

– Потому что везде лучше, чем здесь, разве нет? На месте Отавии я бы смылась из этой системы при первой же возможности.

– Если Сагара отпустит корабль.

Валка принялась колупать заметное только ей пятно на брюках и поправила меня:

– Если Сагара отпустил корабль.

Я попытался представить, каково сейчас Корво, Паллино, Хлысту и остальным. Я подозревал, что «Мистраль» не известили о нашей судьбе, ведь человек, заставляющий гостей ждать месяцами в приемной, вряд ли обеспокоится такими мелочами. Не считая того, что передали Хлыст и компания, когда вернулись, новостей о нас на корабле не было. Они знали о Кхарне, но не о Братстве или о том, что – если верить деймону – сюда летят сьельсины.

Поймите, я уделяю этому столько внимания потому, что мы с Валкой просидели в той камере несколько месяцев, – пусть мне теперь и кажется, что они промелькнули как миг. То замкнутое пространство замкнуло и время, и память, сжало их так, что недели, казавшиеся мне в тот момент вечностью, в итоге сложились в единое воспоминание, которое я могу хранить, изучать… а могу выбросить. Постоянный негаснущий свет, покрытый лужами пол, жалкие протеиновые батончики, ужасный туалет… все это уместилось в крошечный уголок в моей голове.

Калверт получил свою минуту славы и ушел со сцены, за ним последовала и многорукая тварь. И хотя загадка Тихих и апокалиптические видения не давали мне покоя, я чувствовал, что с каждым часом эти важные дела теряют значение в моем мире. Здесь, глубоко под землей, исчезающие звезды и пламя, пожирающее тысячи планет, казались совсем далекими, как и сама война. Я перестал обращать внимание на внутренний голос, напоминавший о том, что я солдат.

– Как бы вы поступили, – спросила Валка впервые за долгое время, – если бы в Галактике был мир и вы могли заниматься всем, чем заблагорассудится?

С момента нашего заключения мы уже обсуждали подобные темы… говорили о мелочах, о нас и нашем прошлом. Я посмотрел на портрет Тора Гибсона, который царапал найденным гвоздем на мягком бетоне. Стена слева от него уже была покрыта изображениями: моих отца и матери, Криспина, Обители Дьявола. Там были и Деметри с женой, и сэр Олорин, Паллино, Джинан, Хлыст. Даже Бассандер.

– Отправлюсь в атенеум, как всегда хотел, – ответил я.

Слова сорвались с языка естественно, будто дыхание. Сами по себе, как молитва. Я перестал выцарапывать левый глаз на портрете Гибсона и присмотрелся к нему. Вспомнил видение и версию Гибсона, которую узрел в нем, с тростью с латунным набалдашником, в кубикуле корабля Деметри. Услышал голос – свой голос, сухой, как карканье ворона.

– Нет, – произнес я.

– Гм? – шевельнулась за моей спиной Валка и ступила мягкими сапогами на твердый камень. – Тогда чего вам хочется?

Я вспомнил, как Кхарн задавал подобный вопрос Танарану:

«Чего ты хочешь?»

– Я хотел быть схоластом, – ответил я с упором на прошедшее время. – Теперь не уверен. Я уже говорил, что Отавия просила меня присоединиться к ней. Стать наемником. Но я не знаю… – Я повернулся, отложил гвоздь и прислонился спиной к настенной росписи. За время нашего заключения мои волосы отросли почти до плеч. – Во сне… Тихие сказали мне, что я должен быть солдатом, но не являюсь таковым.

Я заметил, что Валка улыбается, и спросил:

– Что?

Она помотала головой:

– Вы солдат, – и переступила с ноги на ногу.

– Почему?

– Вы сами сказали об этом детям, – ответила она. – Когда мы дрались с Калвертом. Сузуха спросила, кто вы, и вы ответили: «Я солдат Империи».

Она настолько точно изобразила мой тон и манеры, что я отвернулся.

Когда я подавил желание рассмеяться или опровергнуть ее пародию, то ответил:

– Знаете, Джинан хотела, чтобы я отправился с ней на Убар и занялся ее семейным бизнесом. Торговлей специями.

– Вы?! – усмехнулась Валка. – Торговец специями? Ни за что не поверю.

Я обрадовался, что не выдал правду, ведь на самом деле это я вызвался отправиться в семейное имение Джинан, когда у той выйдет срок службы.

Пожалуй, Валка имела полное право посмеяться над этим, но я тем не менее парировал:

– А что? Это честное занятие!

– Адриан, вы не торговец, – сказала Валка с ухмылкой. – Не знаю точно, кто вы, но уж точно не торговец. Вы… важнее.

Она сбилась и принялась разглядывать мое творчество на нижнем ярде стены. Я вдруг заволновался, понимая, что моя работа со всеми ее недостатками навсегда отложится в глазах и идеальной памяти Валки. Я потупил взгляд, чувствуя себя голым и уязвимым.

– Обычно у вас лучше получается, – оценила она рисунки.

Комплименты у Валки всегда выходили сомнительными, но в то же время ее тон и улыбка были доброжелательны. Впрочем, улыбку я не увидел, потому что разглядывал носки сапог. Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, и повернулся к стене, проведя пальцами по изображениям Гибсона, Бассандера и Сиран.

– Мне непривычно рисовать на стенах! Тем более на бетоне!

Когда я повернулся к Валке, та кусала губу, чтобы не расхохотаться. Я в некотором смысле забыл, что мы в камере.

Опешив, но не разозлившись, я ткнул в нее пальцем:

– Вы… вы меня специально подначили!

Тут она не выдержала и рассмеялась высоким, звонким смехом, колокольным перезвоном разнесшимся по этому мрачному тесному месту.

– А вы легко поддаетесь.

– На самом деле это не так, – сказал я, когда она наконец прекратила смеяться.

– Что не так?

– Я не солдат.

Валка не спорила. Поспорить она любила, но иногда – когда считала себя правой без возражений – не опускалась до споров. Не дело Минервы спорить с недалекими. Она лишь развела руками и легким шагом вернулась на свое место у стены.

– И кто же вы тогда? – спросила она, качая головой и задумчиво, не снисходительно щурясь.

– Хороший человек? – ответил я, вспомнив один из наших прошлых разговоров.

Но это был вопрос. На самом деле я не знал, кто я.

– А если начистоту? – сказала она, наклоняясь и всем видом показывая, что говорит всерьез. – Чем бы вы занимались, если бы могли?

Пришла моя очередь качать головой.

– Не знаю, есть ли у меня теперь выбор.

– Почему нет?

В памяти слышались голоса Тихих, говорящих от лица Гибсона: «Мы посылаем к ним вас!» Понадобилось время, чтобы прогнать тягостное воспоминание.

– У меня есть дела, которые нужно сделать. Хорошо бы сделать, – ответил я наконец.

– А как насчет свободы? – спросила Валка. – Вы могли бы составить мне компанию, если мы отсюда выберемся. Отправиться на Иудекку, посмотреть на гробницу вашего Симеона, встретиться с ирчтани. Слетать на Рубикон, Озимандию, Садальсууд. Куда угодно. Можем даже попробовать разыскать это… или этих… – Она не сразу произнесла слово, но не потому, что ей было трудно, а потому, что отдавала себе отчет в том, что ее идеальная память смущала и пугала людей, тогда она притворялась, что ошибается, как акробат имитирует падение для пущего эффекта. – …Этот Актеруму.

– Было бы здорово, – ответил я абсолютно честно. – Я бы согласился, но…

– Но что?

– Если не считать того, что нам мешают стены этой камеры. – Я мрачно улыбнулся и окинул взглядом длинную узкую комнату. – Не знаю, насколько хороша свобода. Достаточно ли она хороша.

Валка тряхнула головой, откинув с лица немытые волосы:

– Черная планета! Какого черта это значит?

Порой мы произносим слова, которых сами не понимаем. Таким образом мы, как Данте, ступаем в темный, опасный, незнакомый мир. Наша ложь и неправильно выбранные обороты проглатывают нас, как зыбучие пески. Окружающий мир и люди в нем протестуют, и мы остаемся одни. Но не нужно знать правду, чтобы ее говорить. Правда просто есть, и прийти к ней можно тем же путем, что к катастрофе. Достаточно отыскать причину или допустить оплошность.

– Просто… – Мне сложно было собраться с мыслями, как солдату сложно бывает подняться по утреннему сигналу. Я почувствовал, как некая часть меня достает слова откуда-то из глубины, и ответил словами Гибсона: – Свобода – как море. – Это была цитата из «Книги разума» Аймора.

Валка подперла голову кулаком:

– Повторяю: какого черта это значит?

– Гибсон так говорил, – ответил я, протягивая ноги на пол, не обращая внимания на холодный бетон. – Аймор писал, что по-настоящему свободного человека можно сравнить с тем, кто дрейфует на плоте посреди моря. Ты можешь плыть куда угодно, в любом направлении… – Я протянул Валке руку ладонью вверх. – Но какой в этом прок? Ты в океане, земли не видать, верный курс неизвестен. Да, ты свободен делать что хочешь, но одна ошибка – и ты утонешь.

– Дурацкая аналогия! – воскликнула Валка. – Ты не станешь плыть бездумно. Вы не моряк, но если бы были моряком, то точно знали бы, как отыскать землю.

– А если у меня нет ни еды, ни воды? – возразил я, пользуясь дурной привычкой Гибсона все усложнять. В детстве я терпеть этого не мог, мне всегда казалось нечестным добавлять новые элементы в повествование уже после того, как я его обхитрил.

Но сейчас мне это нравилось.

– Это не по правилам! – осклабившись, воскликнула Валка.

– Нет, – ответил я, – это аргумент в мою пользу. От абсолютной свободы мало пользы. Ограничения необходимы. Ты должен знать, в какую сторону плыть, знать, как далеко ты можешь уплыть, имея скудные припасы и навыки. – Я снова окинул взглядом камеру. – Прямо сейчас – не очень далеко.

– То есть, по-вашему, свобода – это плохо? – спросила Валка, щурясь.

Я видел, как она мысленно ухмыляется и произносит слово, которое повисает в воздухе на пару секунд. Anaryoch. Варвар. Поэтому я сам рассмеялся, желая застать ее врасплох прежде, чем она успеет вставить еще слово.

– Конечно нет! Думаете, мне здесь нравится? Нравилось во дворце графа Матаро? Или в доме моего отца? Нет, что вы. Я лишь хочу сказать, что свобода может быть чрезмерной. А это уже хаос. Человеку нужна цель, к которой он будет стремиться. Аймор говорил, что правильно прожитая жизнь – это та, в которой человек смог проложить вернейший путь от себя к своей цели, к себе будущему. Но добиться этого можно, лишь пожертвовав некоторыми свободами. Путем выбора.

Валка покачала головой:

– А просто ответить на вопрос вы не могли?

На это я лишь улыбнулся:

– Не забывайте, я сбежал из дома. Я мог отправиться куда угодно и заняться чем угодно. Я выбрал атенеум. Да, я до него так и не добрался, но…

Я умолк, ибо слова вызывали в памяти образы, показанные мне Тихими: смену звезд за иллюминаторами «Эуринасира», Деметри с командой, растворяющихся в воздухе.

Встряхнувшись, я продолжил:

– Я туда не добрался, но, выбрав путь схоласта, я пожертвовал другими доступными мне занятиями. Потерял часть свободы.

– Адриан, я не за этим спрашивала.

– Знаю, – ответил я, уставившись в пол. – Знаю. Я не нарочно усложняю.

– Если бы не усложняли, не были бы собой, – слабо улыбнулась Валка.

– Просто я опасаюсь, что ни на что больше не способен. Я сделал выбор и поплатился за это. А теперь… – махнул я рукой, словно желая этим жестом описать все, что сделал после приземления сьельсинов в Калагахе и в ходе войны, – я должен довести дело до конца.

Доктор отвернулась, как будто чтобы спрятать озадаченную улыбку. Но я все равно ее заметил.

– Видите? – сказала она, потирая татуированную руку. – Вот поэтому вы солдат.

– Не знаю, – автоматически ответил я.

Все это было неубедительно. Но в повисшей вдруг тишине я то ли вспомнил, то ли услышал слова из видения: «Мы думали, вы солдат. Нам нужен солдат».

Разговор прекратился; я на время вернулся к выцарапыванию на стене старого львиного облика Гибсона. Валка наблюдала за мной, но без раздражения. Мы были в клетке, далеко-далеко от описанного Аймором океана возможностей. По крайней мере, нам так казалось. Выбор есть всегда, и зачастую его нам подсказывают те самые ограничения, «несвободы».

– А меня когда? – спросила вдруг Валка.

Я оглянулся через плечо и увидел, что она завернулась в мою шинель, как в одеяло.

– Простите, что?

– Когда вы меня нарисуете? – спросила она, прислонившись головой к стене. – Вы уже почти всех нарисовали.

Вновь отвернувшись от нее, чтобы спрятать лицо, я ответил:

– Их здесь нет, поэтому жаловаться не будут.

Тавросианка фыркнула, но я не понял, одобрительно или презрительно.

– А вы так уязвимы к критике? – Ее звонкий голос прозвучал резко. Насмешливо? Или критически?

Нет, понял вдруг я, с типичной для мужчин глупой медлительностью. Она играет со мной. Я порадовался, что стою к ней спиной, потому что от этой догадки кровь отлила от лица. Внезапно камера перестала быть камерой, превратившись в сцену, а я стал тем фигляром, которому предстояло на ней кривляться[63]. Играть роль и ждать оценок критиков. Я взвесил гвоздь на ладони.

– Хорошо, – сказал я и принялся за работу.