Осенью мне должны были возобновить договор на следующие два месяца, но тут во время летних гастролей балета в Америке сбежал из группы известный солист балета Александр Годунов. В театр пришли новые директор и заместитель директора. В этот весьма неприятный момент я обратился снова к Кругликову. Он мне сказал следующее: «Артур! Ну, не ругайте меня, пожалуйста! Всё бы было хорошо, но видите, что тут произошло… В общем я всё сделал, чтобы вы благополучно уехали. Вы должны получить разрешение в конце октября. Не поминайте лихом!»
Всё было понятно, и мне оставалось только сердечно поблагодарить Николая Михайловича за его отношение ко мне. В начале ноября мы получили открытку из ОВИР и том, что должны уехать до 26 ноября 1979 года. Заплатив за визы 1400 с чем-то рублей (мне никто не говорил ничего о «плате за выход из гражданства», а сумма была определена именно за визы), мы начали собираться в дорогу. Было ужасающее количество проблем – от инструмента, разрешение на вывоз которого должна была дать специальная комиссия при музее им. Глинки, до массы других вещей – что брать с собой, что послать посылками в Вену и Нью-Йорк знакомым, чего не брать… Готовились к отъезду почти год, а в итоге забыли все пояса от своей одежды, все дождевые зонтики и массу других вещей. Отправка чемоданов, которые ехали с нами, была особой частью – при досмотре за день-два до отлёта таможенники аэропорта Шереметьево-2 выбрасывали все вещи на пол. Нужно было собирать всё с пола и снова укладывать в чемодан. Недалеко от этого места шла посадка немецких туристов на самолёт в Западную Германию. Так как на мне был немецкий пиджак «блезер» с бронзовыми пуговицами и гербом Берлина на кармане, то пассажиры, видимо подумали, что я «фольксдойче», то есть немец, собиравшийся репатриироваться в Германию. Они смотрели на брошенные на пол вещи и на меня с ужасом, ясно читаемом особенно на лицах пожилых людей.
Скандалить не стоило, так мы все понимали, что дать разрешение на выезд – это право государства, но и взять его обратно – тоже его право. В данном случае государство – это таможенник. Впрочем, как я понял позднее – вся таможня была коррумпирована. И мы никому ничего не «дали», а люди ушлые и дошлые знали кому, что и сколько. Мы к этим людям не относились. За это на нас и срывали злость – мрачно, тихо и молча. Но всё, в конце концов кончается. Мне разрешили вывезти современный инструмент, зато смычок разрешили взять совершенно непригодный для профессиональных целей. Выяснять ничего было не нужно и бесполезно. Опять же люди знавшие «куда и кому» – вероятно, выходили из положения лучше, но главная цель была – уехать без проблем и осложнений. 26 ноября 1979 года мы прибыли в Шереметьево-2 для последнего полёта из Москвы. С мамой мы попрощались дома, а отец, сестра жены с племянником и ещё двое друзей были с нами до самого отлёта. Когда я платил пошлину за скрипку, кассирша разговаривала и считала между разговором – сбивалась, начинала считать деньги опять и опять – и нельзя было её поторопить – а между тем посадка была уже объявлена. Наконец, когда казалось, осталось только пройти в коридор на выход к автобусу, мы были остановлены для личного досмотра, то есть обыска. Нас заводили по одному в какую-то маленькую комнату, где потребовали вынуть всё из карманов, и снять обувь. Брильянтов в моих чешских сапогах не нашли – просто потому, что их там не было. Их у нас вообще не было. Зато каким-то волшебным образом исчезли таблетки от головной боли, валидол и т. д. В самолёте я обнаружил в своих карманах их полнейшее отсутствие, хотя мне было разрешено их взять с собой. Да, там работали мастера своего дела. А для чего это всё было? Так, наверное для развлечения.
Я не знал, где находятся жена и сын, и стал выходить в коридор, ведущий к автобусу. Вдруг (я находился после всего в каком-то тумане), меня остановила в этом коридоре группа молодых людей с музыкальными инструментами. Оказалось, что это какой-то молодёжный итальянский джаз. Они спросили, откуда я. Я даже не понял о чём это они? Я сказал, что я из Большого театра. «Ты скрипач, ты уезжаешь?» «Да!» И вдруг: «Поздравляем!» – и начали меня обнимать. Я был совершенно не готов к такой встрече, но и до сих пор вспоминать об этих ребятах очень приятно – после «цинковой морды соглядатая», как выразились Ильф и Петров, увидеть человеческие радостные лица и ощутить тепло сердец было так хорошо, что помнится это до сих пор.
Наконец я вышел на воздух и тут увидел жену и сына. Их тоже обыскивали. Жена моя была возмущена, но я постарался её успокоить, как вдруг голос проводницы Аэрофлота: «Вы едете в этом автобусе, а женщина и ребёнок – в следующем». Но мы уже не советские граждане, хотя и «лица без гражданства». «Нет! – сказал я. – Все – или никто! Приедете за нами тремя ещё раз». Находящиеся в автобусе слегка потеснились – что не в обычаях западных пассажиров – и мы вошли в автобус. Доехали до самолёта, всё ещё не веря, что всё кончается сравнительно благополучно. Наконец взлёт– потемневший тяжёлый снег быстро проваливается вниз. Через пять минут – солнце! Оказывается солнце в восемь утра уже давно светило, но до земли дойти его свет не мог из-за плотного слоя облаков. Через два часа мы уже в знакомой мне Вене. «Торжественная встреча» взводом австрийских автоматчиков и представителем Сохнута. Началась новая глава нашей жизни.
Прошло 25 лет. Много событий произошло за эти годы. Ушли в мир иной наши родители – мои уже в Нью-Йорке, мать жены – в Москве. 9 мая 1990 года ушёл из жизни в возрасте 59 лет мой самый близкий друг – Миша Райцин.
В 2003-м году я уже вышел на пенсию в оркестре Метрополитен Оперы. 9-го апреля 2004-го года после почти 25-летнего отсутствия мы прилетели в Москву. Нам казалось, что мы прилетели 27 ноября 1979 года – невозможно было себе представить Москву иной, чем та, в которой мы жили. Мы отчаянно боялись встречи с той же таможней, с теми же «цинковыми мордами». Правда ещё в Нью-Йорке нас успокаивала знакомая, которая пела в МЕТ Опере и часто бывала в России. Она говорила, что мы можем не беспокоиться и что теперь в Шереметьево всё происходит так же, как в любой стране Европы или в Америке. Но одно дело слышать такие успокаивающие сообщения, а другое поверить в них самим – ведь мы уезжали всё же из «царства страха».
Действительно, паспортный контроль был точно таким же, как и в Европе. Все были очень вежливы, а нас уже встречала дама с плакатиком с нашим именем, чтобы посадить нас в такси. Дорога оказалсь исключительно перегруженной, но всё же мы добрались до нашего отеля примерно за час с четвертью. Сегодня, наверное, это заняло бы не один час. Мы остановились в любимом мной с детства отеле «Националь» на Моховой. Отель было не узнать! Он был отлично отреставрирован, вместо вонючего двора, куда выходило окно парикмахерской и где почему-то всегда пахло несвежей селёдкой, теперь был огромный атриум, с входом в другую часть отеля, окна которой выходили на Университетский двор. Порядок в отеле был первоклассным. Летом 2002 года я побывал в Люцерне с оркестром МЕТ Оперы и жил в «Грандотеле Националь». Он был похож на московский, только больше. Но там не было ничего похожего на сервис в московском отеле! Для нас с женой отель «Националь» был крепостью, которая защищала от нервной перегрузки после стольких лет отсутствия в городе, где мы родились и выросли. Мы чувствовали себя в отеле очень даже дома.
Сразу же начались звонки родственников и знакомых. Мы прошли в ресторан на втором этаже. С трудом узнавали коридоры, стены ресторана – всё было похожим, но гораздо лучше, чем раньше и всё же другим. Наконец из окна мы выглянули на улицу – был виден выход из подземного перехода. Поразительно много молодёжи! И ведь все они родились после нашего отъезда! Это было странно и удивительно.
Казалось, что нам хотелось есть, а в итоге почти ничего не съев из поданного нам изысканного обеда, мы отправились посмотреть то, чего не существовало во время нашей жизни в Москве – восстановленный Храм Христа Спасителя. Я вспомнил, что мой отец – понятно, как и я – никак не христиани, по приезде его в Москву в 1921 году вместе с приятелем пошёл смотреть эту главную тогда достопримечательность города – Храм Христа. Помню, он говорил, что это было прекрасное произведение церковной архитектуры, и что вокруг Храма росли розы, а дорожки вокруг были вымощены белым мрамором.
Расстояние между «Националем» и Ленивкой мне всегда казалось очень небольшим, не больше пятисот метров. Теперь же оказалось, что оно порядком больше километра! Вообще время часто «меняет» пропорции улиц, города. Так улица Горького, теперь Тверская показалась уже, чем была раньше, чего, конечно, быть не могло. Просто за годы пообветшали новые дома – например на Пушкинской площади, где по-прежнему на первом этаже находился винный магазин «Армения».
Естественно, что восстановленный Храм занял снова своё историческое место и стал глубоко впечатляющим памятником человеческому труду и таланту мастеров, сумевших возродить этот замечательный памятник истории и архитектуры. Поразительной красоты оказалось внутренняя роспись стен и картин на религиозные темы. Сам храм производил большое впечатление, хотя он настолько грандиозен внутри, что человек в нём как-то теряется. А может быть, так и было задумано. Не слишком приветливые женщины за прилавком сувенирного прилавка продали нам открытки с видами Храма. Это посещение осталось одним из самых главных впечатлений от посещения Москвы спустя 25 лет.
Встретились мы, кроме наших родственников, и со старым другом Анатолием Агамировым-Сац. За эти годы мы с ним виделись лишь раз – в Будапеште в 1991 году, куда он приехал по приглашению наших друзей. Мы с ним часто говорили по телефону за эти годы, но наша встреча стала, увы, последней. В августе 2006-го его не стало.
Б.Б.Акимов, наш верный друг, организовал для нас посещение Большого театра с местами в центральной – «царской ложе». В тот вечер шли балеты Джорджа Баланчина: балет «Агон» на музыку И.Ф.Стравинского и балет на музыку «Юношеской симфонии» Бизе. Оба балета были по-прежнему на уровне, который всегда был свойственен балету Большого театра. Конечно, никого из балетной труппы моего времени не осталось на сцене в числе солистов, но многие стали балетмейстерами-репетиторами и продолжали дело своей жизни – служение несравненному балету Большого театра. Изменился оркестр, вероятно в его составе осталось не более 3–5 % от оркестра моего времени. Всё это совершенно закономерно.
В целом же ощущение улиц, переулков оставляло какое-то странное чувство – вроде бы такой знакомый город, но было всё уже почти неузнаваемо. Изменилось время, изменились люди, пришли новые поколения жителей, студентов, рабочих, интеллигенции. Автомобили стояли на тротуарах, рабочие, шедшие по Никитской истово крестились на крест колокольни церкви, в которой венчался Пушкин… Да, мы приехали через 25 лет в другой город, который стал иным не только для нас, но и для самих жителей города. Москва осталась Москвой, но уже с совершенно новым темпом жизни, ощущением времени, постепенно меняющей свой облик. Наше московское прошлое окончательно ушло в историю. Новой же Москве и её жителям мы, улетая в Нью-Йорк, в душе желали только процветания и счастливой, без прошлых страхов, жизни в городе, где прошло наше детство, юность и молодость.