Несмотря на то, что усилиями Анастасьева я получил лишь звание дипломанта Всесоюзного конкурса скрипачей 1961 года, Цыганов начал хлопоты по установлению мне концертной ставки, то есть определённой категории солиста, имеющего право выступать в этом качестве в концертных организациях– Московской Филармонии, Росконцерте, Союзконцерте (подразделении Госконцерта, единственной организации, занимавшейся «прокатом» советских артистов зарубежом, что мне совершенно никак «не грозило»). Тем не менее это был какой-то шаг к реализации моих возможных выступлений в концертных организациях в недалёком будущем. Все молодые артисты были тогда настроены идеалистически, плохо или вообще не представляя себе «концертный мир» полный зависти, подножек и превыше всего – коррупции! Никто из нас ещё не знал реальности условий подобной работы – уровня публики на периферии страны, уровня бытовых условий, переездов и т. д. Идеализм – сильнейший двигатель всех человеческих усилий пока ещё не покидал нас всех. Мы все смотрели на таких звёзд, как Давид Ойстрах и Леонид Коган, как-то не совсем понимая, что они для СССР «небожители» – абсолютное исключение из правил! Да и их, как мы узнали через несколько лет, нещадно грабило государство, оставляя им ю% от заработанного на Западе гонорара.
Я не принимал участия в отборе на конкурс им. Жака Тибо в Париже, так как считал программу конкурса с рядом пьес далёкой
от моего мироощущения – например знаменитую «Поэму» Шоссона, а также некоторые пьесы Сен-Санса и других французских композиторов. Но мой друг и соученик Виктор Данченко не только принял участие в отборе, прошёл на конкурс, но и получил на нём премию и соответственно звание Лауреата международного конкурса, что как будто должно было открыть ему двери концертных организаций. Он навестил меня в конце лета того же 1961 года и рассказал, что сразу после прибытия из Парижа сыграл конкурсное прослушивание в гастрольную организацию Росконцерт, одновременно с этим это был конкурс и на «право на сольный концерт». Я был поражён такому обороту дел – если международное жюри лишь месяц назад отметило премией достижения молодого скрипача, то какой вообще вес могла иметь какая-то «комиссия», состоящая из администраторов и возможно, одного-двух приглашённых музыкантов, работавших уже в этой организации. Естественно, что Виктор Данченко получил работу солиста Росконцерта, но само отношение к молодым музыкантам казалось мне совершенно непонятным и несправедливым. Хотя, как видно другого пути ни у кого не было – ни в то время, ни в недалёком будущем. (Для справки: в будущем, через 15 лет В.Данченко стал в США профессором Кёртис Института в Филадельфии Пибоди Консерватории Университета Дж. Хопкинса.)
Двумя годами раньше, ещё в смутное для меня время осени 1959 года моя мама настояла на моём посещении концерта молодого скрипача, одного из победителей Международного конкурса Королевы Елизаветы в Брюсселе Альберта Маркова. Надо сказать, что после первого приезда Стерна в 1956 году, я почти перестал ходить на концерты скрипачей. У меня было чувство, что после наследия, оставленного нам Стерном, едва ли что-то интересное для меня может появиться на концертной эстраде. Это было вполне естественным явлением – в Америке молодёжь была полна такого же рода энтузиазма от концертов Ойстраха, каким мы все были полны после концертов Стерна.
Итак, я внял увещеваниям моей мамы, слышавшей Маркова ещё на отборочном прослушивании к брюссельскому Конкурсу зимой 1959 года и пришёл на концерт. То, что я услышал, превзошло все мои ожидания. Каждая исполненная пьеса несла на себе печать исключительного дарования артиста, выдающейся музыкальной личности. Об инструментальном мастерстве можно было вообще не говорить – оно просто «растворялось» в музыке и было лишь средством её истолкования. Как прекрасен был мир, созданный Марковым в те незабываемые два часа, проведённые в Малом зале Консерватории! Всё, исполненное Марковым в тот вечер было совершенно иным – сокровенная лирика Бетховена, лирико-драматические образы Сонаты Грига, виртуозная музыка Сарасате – всё его исполнение завораживало публику. Стояла невероятная тишина и казалось, что слушатели забыли о времени. К этому нужно добавить, что Марков тогда казался скорее западным музыкантом, чем советским скрипачом. Почему? Потому что к этому времени у большинства молодых и талантливых скрипачей Москвы выработался какой-то общий подход к интерпретации – во главе угла стояла скрипка, которой была служить музыка, а не наоборот. Конечно, были такие артисты как Эдуард Грач, Игорь Ойстрах, Рафаил Соболевский, которые были большими индивидуальностями и артистами выдающимися и во многих отношениях превосходящими своих западных коллег. И даже на их фоне Альберт Марков был художником самобытным, ярким, интеллектуальным, в то же время обладая огромным темпераментом, большим исполнительским масштабом и умением захватывать воображение и эмоции публики, полностью убеждая слушателей в естественности исполнительского замысла и его воплощения. Это было началом большой карьеры одного из самых выдающихся музыкантов моего времени.
Его пример оказывал вдохновляющее воздействие и убеждал меня самого в правильности собственного исполнительского пути.
Всё это, однако, идеальные пути развития и достижений в исполнительском процессе на концертной эстраде. Как заметил профессор Леопольд Ауэр в своей книге «Моя школа игры на скрипке» (1930) – «Природа, а часто и люди встают на пути молодого виртуоза». Но если с «природой», то есть с неблагоприятными природными данными молодому скрипачу, пианисту или виолончелисту ещё как-то можно бороться, то с людьми, то есть с теми, от кого зависело всё: продвижение на международные конкурсы, работа, занятость в концертных организациях – здесь, понятно, всё зависело от людей. От таких, к примеру, как М.Н. Анастасьев. Конечно, он был лишь «рукой государевой – карающей и милующей». Но выполнял он свою задачу во всю меру своих сил!
Осенью 1961 года окончился мой первый год в аспирантуре. Несмотря на успешный аспирантский концерт, несмотря на частые выступления на консерваторской эстраде, всё остальное, то есть какие-либо возможные перспективы сольной работы полностью зависели теперь от участия в международном конкурсе. Цыганов предложил играть на прослушивании к какому-то малоизвестному конкурсу в Швейцарии, но вскоре выяснилось, что он отменился. В перспективе было только прослушивание к Конкурсу им. Венявского в Познани в 1962 году. Хотя задолго до прослушивания можно было догадаться о претендентах, фактически уже назначенных для участия в этом конкурсе. Конкурсам всегда придавался политический характер, то есть доминация советских представителей должна была неуклонно соблюдаться. Хотя в середине 50-х эта система начинала давать сбои: в 1956 году на Конкурсе Королевы Елизаветы в Брюсселе советскому скрипачу Юлиану Ситковецкому не удалось достичь первой премии, отданной американцу Берлу Сеновскому. Такие явления начали наблюдаться и у пианистов. Но, как бы то ни было, для меня до этих проблем было ещё очень далеко – первый шаг – участие в международном конкурсе целиком зависел от музыкальных властей Министерства культуры, руководствовавшегося в своих действиях «указаниями свыше» – отдела культуры ЦК. На тот момент начала 1962 года всё казалось бесполезным, и всякие усилия – тщетными. Будущее и вправду казалось дорогой с закрытыми шлагбаумами на пути к иллюзорной цели.
Нельзя сказать, что окружающая жизнь оставалось при такой интенсивной занятости где-то «за кадром». Вскоре после окончания Всесоюзного Конкурса 1961 года произошло событие, вошедшее в мировую историю.
Как-то мы договорились встретиться с моими дачными знакомыми – моей приятельницей и её мамой, решив прогуляться в Парке им. Горького. Был довольно тёплый солнечный апрельский день. В Парке работало радио на всю максимальную громкость, сообщившее о первом полёте человека в космос – вокруг земли. То был исторический день, когда было объявлено о благополучном полёте и приземлении Юрия Гагарина. В тот полдень 12 апреля казалось, что Москва перестала работать – огромное количество людей вышло на улицы, в парки, на набережные. С одной стороны это было спонтанное выражение понятной радости и гордости за Страну Советов, с другой – блестящая возможность немного погулять и раньше уйти с работы. Ну и, конечно, очень многие мужчины воспользовались таким событием, чтобы его сразу же «отметить» – на двоих, троих, или уж, как пришлось…
Летом 1961-го года мои родители и я решили предпринять поездку в Крым на машине. Машина «Волга», которую мой отец получил ещё в 1959-м году, была ещё совсем новой, так что путешествие не вселяло никаких тревог. Но… нужно было учесть советский «сервис», о котором вдали от Москвы мы не имели ни малейшего представления. До начала нашего путешествия я проконсультировался с опытным авто-путешественником Игорем Безродным, знаменитым скрипачом, которого я знал ещё со школьных времён. Он со своей женой Светланой Левиной уже несколько лет предпринимал такие путешествия, если позволяло время. Он мне назвал точный километраж до ближайших городов, и главное – местонахождение придорожных мотелей, которых было чрезвычайно мало. Кроме всего он настоятельно советовал всегда иметь с собой в две канистры бензина, на случай его отсутствия в бензоколонках. Всё это следовало знать, помнить, и принять к сведению.
Мы выехали часов в ю утра и к вечеру доехали до Курска, покрыв расстояние около 500 километров. Сегодня это звучит довольно странно, но тогда была лишь одна дорога – Симферопольское шоссе с однополосным движение в каждую сторону. В этих условиях любой обгон грузовых машин был каждый раз связан с большим риском. А если начинался дождь, то многие грузовики наносили значительный слой чернозёма на дорогу, делая её столь же опасной, как и во время гололёда. Машины теряли управление – жирная, чёрная земля действовала на автомобильные колёса точно так же, как и разлитая на дороге нефть.
Действительно, по дороге большинство бензоколонок оказывалось без горючего, но зато с огромными очередями. Мы не доехали до Курска примерно 6о км., когда у нас кончился бензин. Я вылил в бак нашу запасную канистру, и где-то недалеко от Курска мы дозаправили бак и налили снова полную канистру в запас. В общем, первый день оказался нелёгким – ехать много часов по одной полосе было делом утомительным и хлопотным.
Кроме того, система амортизаторов машины оказалась очень чувствительной – жидкость часто вытекала даже из новой системы, и машина начинала немилосердно укачивать своих пассажиров. В таком «укаченном» виде мы приехали в Курск, где моему отцу удалось получить для нас номер главной гостинице только потому, что он сумел до неё дозвониться из Москвы. А дальше – в Харькове и Днепропетровске у нас не было ни знакомых, ни каких-нибудь идей, кроме одного – названия мотеля, которые мне дал Игорь Безродный – «Зелёный гай». Наверное, мы его пропустили.
В ту пору не было объездных шоссейных дорог вокруг таких городов, как Курск, Орёл, Харьков.
Вскоре после Курска была станция Обоянь. Это место запомнилось по примерно километровой очереди машин за бензином. Такое положение начинало пугать – мы не знали, что нас ждёт впереди, а пока, при каждом удобном случае дозаправлялись при любой возможности.
После Белгорода началась совершенно другая страна – в полном смысле этого слова. Украина. Контраст с Россией был гигантский – чистота, чистые домики, аккуратно убранные участки, побеленные деревья – всё это говорило о совершенно ином жизненном укладе. Сразу исчезла грязь на дороге, захудалые избы, худые коровы – словом все «прелести» колхозного быта. Даже исчезли очереди у придорожных бензоколонок.
Помню, как въехав в Харьков, мы решили спросить кого-нибудь, куда нам ехать для продолжения пути на Симферополь. К нам сел в машину какой-то мужчина. Он сразу произнёс лишь одно слово: «Мясо!». «Что – мясо?» – спросил мой отец. «Мясо! Стоял на ринке полтора часа за мясом! Нет мяса! Куда оно девалось? Вы не знаете? Я тоже не знаю. Мясо! Нет мяса! Что делать? Нет мяса!». Он не выглядел ненормальным, просто был удручён таким положением в городе Харькове с мясом. Мы миновали город через самый центр. Конечно, нигде не было знаков, предписывающих направления в разные города и на разные шоссе. Так что нужно было ехать всегда в неизвестное. Пока был день, можно было остановиться и спросить, а ночью?
Мы остановились, не доезжая Днепропетровска в действительно настоящем мотеле. Там был лишь один недостаток – все постели были абсолютно сырыми, так как зимой милые с виду домики не отапливались, а теперь, в июне ещё не успели просохнуть. Там же остановилась пара на своей машине, приехавшая из… США! Это были пожилые идеалисты, не расстававшиеся с улыбкой. Заведующая мотелем говорила по-английски и никого не подпускала к американцам. Впрочем, мы и так держались в отдалении.
Как эта пара обходилась тогда без языка – трудно себе представить. Это сегодня, вероятно, не представляет проблемы, но тогда… Смелые люди были эти американцы! По виду они были уже пенсионерами. Так прошёл второй день нашего путешествия.
На третий день мы, наконец, достигли Ялты. К 1961 году была построена новая автодорога, по которой ходил троллейбус от Симферополя до самой Ялты. Я не был в Ялте с 1955 года – времени, когда лечился там в санатории им. Артёма. Мы доехали до небольшой гостиницы в старинном особняке– «Украина – Интурист». Нам дали номер на одну ночь, но и это было прекрасно. Выйдя на улицу, мы почувствовали потрясающий запах всей крымской растительности! Это были прекрасные вечерние часы, когда воздух действительно благоухал одновременно всеми запахами цветов, листьев кустарников, пород которых там великое множество. Словом – Крым!
Пробыли мы там около 2о дней, а на обратном пути окончательно вылилась жидкость из амортизаторов и, что гораздо хуже – из тормозных цилиндров! Пришлось остановиться в Курске часа на три для ремонта, и выехали мы примерно в 7 часов вечера. Доехав до Тулы, мы так устали, что пошли искать пристанища в «Дом приезжих». Я открыл дверь, но дальше пройти не удалось – в проходе между двумя дверьми на скамье спал человек. Его ноги касались входных дверей. С идеей переночевать или хотя бы отдохнуть, пришлось расстаться, и, собравшись с силами, мы двинулись в Москву. Приехали домой на рассвете, сделав неразрешённый левый поворот прямо в наши ворота. Позади осталось море бензоколонок без бензина, буфетов без кофе или чая, опасных из-за чернозёма дорог. Так что вернуться домой было приятно от сознания нашего везения – без особых проблем добрались целыми и невредимыми. Даже тормоза и амортизаторы починили в Курске. Эта поездка отвадила нас навсегда от путешествий на Юг. В Ленинград можно было ездить без таких тяжёлых, да и опасных проблем. Это мы сделали на следующее лето – 1962 года.
В марте 1962 года в нашей жизни произошло событие, которое было больше, чем удачей, больше чем любые творческие достижения – это было событие целой жизни! Мой отец получил отдельную квартиру вместо наших двух комнат, в которых мы жили с 1939 года на Большой Калужской. То был новый дом у Калужской заставы, слева от выезда на продолжавший Калужскую проспект. Впрочем, к этому времени Калужская называлась Ленинским проспектом. Итак, дом с магазином «Тысяча мелочей» стал нашим новым домом – впервые в жизни с отдельной квартирой и даже с балконом. Это было настолько волнующим, что все остальные жизненные события временно отошли на второй план. Теперь мы с Толей Агамировым были ближайшими соседями – между нашими домами было всего 150–200 метров. Это было очень приятно. Пока у нас не было телефона можно было запросто зайти друг к другу обменяться новостями.
Прожитые годы в доме № 16 всё равно остались незабываемыми – мой первый пятилетний «юбилей», полтора спокойных довоенных года, война, возвращение домой в ноябре 1942 года, начало занятий в Центральной музыкальной школе, конец войны – да тут прошла целая жизнь! Но это никак не снижало нашего восторга от полученной квартиры.
Переехали мы в марте, а прослушивание к Конкурсу им. Венявского было назначено где-то в мае или начале июня.
Мне полагался как аспиранту ежегодный сольный концерт в Малом зале Консерватории, который я полностью использовал для обыгрывания программы конкурса. Всё пока шло хорошо, даже успешно. Прошли первые два тура отборочного прослушивания, а когда я вышел на эстраду играть программу третьего тура, то ещё до начала своей игры увидел на лицах членов жюри… скуку! Им можно было меня и не слушать, а мне – не играть! Кандидаты, как я и предполагал, были уже назначены. И, тем не менее я решил показать всё, на что был тогда способен и сыграл оба концерта – Венявского и Шимановского со всей возможной для меня артистической свободой и виртуозностью. Членам жюри стыдно от этой ситуации не было – они выполняли государственное задание. Возможно, что им в жизни приходилось выполнять и нечто худшее. В общем, всё было, как в поговорке: замах был хорошим, удар был тоже неплохим, а результат – нулевой. Несмотря на то, что я был не один и ещё несколько моих достаточно талантливых коллег-скрипачей были в таком же положении, но всем нам от такой «компании» было не легче. Оставался последний год аспирантуры.