Это произошло ещё до нашего возвращения в Москву. Город в ноябре 1942 года официально был уже не на «осадном» положении, а на «военном». Это означало, что въезд в Москву был строго лимитирован для кого бы то ни было и разрешён только по специальным пропускам.
Как выглядел город в это холодное и суровое время? Прежде всего – у Калужской заставы стояли противотанковые заграждения с колючей проволокой (с узким свободным пространством для автомобилей и маленького пешеходного движения). Автомобили, как военные, так и гражданские, ездили только в направлении Внуковского аэродрома, проезжая мимо наших окон. Это были в основном машины посольств – с флажками США и Англии.
Совершенно необычно выглядела Крымская площадь. На всём пространстве от зданий архитектора Казакова до станции метро «Крымская площадь», то есть во всю ширину Садовой, стояли противотанковые «надолбы» – сваренные крест-накрест три куска рельс, примерно в метр-полтора длинной каждый. Они стояли рядами и образовывали систему заграждений. Это было южное направление, а главная опасность угрожала с северо-запада, со стороны Ленинградского шоссе. В самом последнем доме на улице Горького перед площадью Белорусского вокзала (мы называли его «Домом Лебедева-Кумача» – на доме была мраморная табличка с оповещением о том, что в этом доме жил и творил поэт) все окна верхних этажей со стороны Ленинградского шоссе, то есть на торце дома, были закрыты кирпичной кладкой с небольшими амбразурами для пулемётов. Мы не бывали дальше Белорусского вокзала, но после железнодорожного моста, в начале шоссе, вся дорога была в противотанковых надолбах, колючей проволоке, каких-то накопанных холмов, стен, – в общем, чувствовалось, что здесь могли начаться бои в любую минуту… Это выглядело грозным предупреждением всем – Москва ещё на военном положении, и положение пока очень серьёзно.
Впрочем, как это ни странно, укрепления меня лично даже как-то успокаивали, да к этому времени уже совсем не верилось, что немцы когда-то смогут достигнуть этих мест – перелом начался не только на фронтах, но и в сознании людей.
Колючая проволока также в ширину Садовой улицы дополняла линии возможной противотанковой обороны на Крымской площади. Это место запомнилось потому, что в школу приходилось ездить на трамвае № 10 от круга его разворота напротив Второй Градской больницы, недалеко от нашего дома. Потом нужно было сделать пересадку на трамвай № 42 на Калужской площади и на нём уже ехать до Крымской площади. После чего сесть в метро и ехать до Библиотеки имени Ленина, а затем уже пешком до Арбатской площади. Лучшим вариантом был, конечно, 4-й троллейбус, маршрут которого шёл от Калужской заставы до улицы Горького – у гостиницы «Националь» он делал тогда разворот. Но троллейбус ходил очень редко, а если ходил, то у него постоянно на развилках воздушной сети слетал «башмак» – небольшое приспособление на конце оглобли, соединяющее электромотор троллейбуса с воздушной электрической линией. Водители троллейбусов, большей частью молодые женщины, чертыхаясь каждый раз, брали молоток, влезали по лестнице на задней стенке троллейбуса – почти на его крышу и лупили молотком по проклятому «башмаку», пока он не вставал на место. Иногда уже через 100–200 метров он снова слетал на другой развилке воздушной электросети. А иногда просто не было электричества, и троллейбусы вставали на неизвестное время. В метро, по крайней мере, не было ни «башмаков», ни перерыва с подачей электричества.
«Башмак» был сущим бедствием до самого 1947 года, когда вышли новые дюралевые троллейбусы и автобусы ЗИС с дизельным мотором (как впоследствии выяснилось, это были копии американских автобусов тех лет). В общем, Москва выглядела очень серой: погода была также почти всё время пасмурной – кажется, до самого нового 1943 года.
Противотанковые заграждения начали снимать и расчищать улицы для нормальной жизни, кажется, не раньше марта 1943 года. Помню это потому, что у меня как-то страшно разболелся зуб, и мама отвела меня в детскую поликлинику на Калужской площади. Там врач «въехал» мне прямо в зубной нерв бормашиной. От страшной боли я убежал из кресла и ни за что не захотел вернуться к врачу. Боль немного утихла, и мама решила меня везти наудачу к её зубному врачу – Мэри Абрамовне Миллер, у которой лечилась с 1927 года. Помню точно, что мы уже сели в троллейбус, довезший нас почти до площади Маяковского. На моё счастье, Мэри Абрамовна находилась с семьёй в своём доме, старом московском особняке во дворе «доходного дома» рядом с улицей Красина. Она никуда не уезжала из Москвы. Мамин доктор положила мне в зуб мышьяк, зуб успокоился, и я мог снова заниматься своими делами и занятиями – дома и в школе.
Этот эпизод поездки на троллейбусе по Садовому кольцу ясно говорит о том, что уже к весне 1943 года Садовое кольцо приобрело вид и состояние, вполне приемлемое для прохождения транспорта. Только теперь начинает доходить до сознания, какие нечеловеческие усилия были нужны, чтобы разобрать полутонные надолбы на многих улицах и площадях Москвы, разровнять и очистить от снега и завалов проезжую часть – и всё это в зимнее время и ценой главным образом тяжелейшего физического ручного труда, практически почти без участия механизмов. Кто были эти люди? Днём мы не видели никаких работ по разборке укреплений. Значит, это происходило ночью? Почему? Работали ли там заключённые или немногочисленные тогда пленные немцы? Последнее маловероятно. Значит– либо заключённые, либо женщины по «трудовой повинности», то есть мобилизованные на любые тяжёлые и сверхтяжёлые физические работы. Кто о них вспомнит? Наверное, участие женщин в великой войне сыграло не меньшую роль в тылу, на заводах, или вот на таких работах по всему необъятному Союзу, чем тяжёлая и смертельно опасная каждодневная работа солдата на фронте.
С нашим постоянным маршрутом и ожиданием 42-го трамвая на Крымской площади связано одно грустное воспоминание. Оно относится к марту 1943 года. Как-то мы с мамой, как обычно, стояли в большой толпе ожидавших этот трамвай, шедший от Новодевичьего. Было почти темно. Вдруг из метро вышел мой отец. Он был почему-то в тот день в кепке, несмотря на мороз. Было видно, что он чем-то очень расстроен. Я всегда угадывал его настроение по виду стекол его очков. Они каким-то таинственным образом всегда давали мне знать совершенно точно о его настроении в данный момент. В тот вечер его очки выглядели как-то особенно грустно. Он увидел нас, и, подойдя, сказал упавшим голосом: «Рахманинов умер…». Я был совершенно уверен, что Рахманинов, знаменитый композитор и пианист жил в Москве. Странно, что при моей любознательности я не знал о нём почти ничего. Я даже подозревал, что он жил в доме Композиторов на Малой Миусской улице. Впрочем, от кого я мог бы это знать? Только от моего отца, конечно. Моя же логика была такой: концерты Рахманинова в его исполнении часто звучат по радио – значит, он живёт в Москве! Через несколько дней я спросил отца сам, когда будут похороны Рахманинова? Он ответил, что не знает. Тогда я стал спрашивать: «Почему ты не знаешь? Ведь Дом композиторов находится недалеко от Белорусского вокзала?» «Какой Дом композиторов? – совершенно ошарашенно сказал отец с полувопросительной интонацией. – Он умер в Америке!» «Так значит, он жил не в Москве?» – теперь уже я был очень удивлён. «Москва… Да нет же! Он жил и работал в Америке после Революции». «Уехал после Революции? И так всегда и жил там?» – продолжал я доискиваться истины для себя самого. «Ну, да. Там и жил». «А как же его музыку играют и его концерты передают по радио? Разве они записаны не в Москве?» «Нет, в Америке», – моему отцу всё меньше нравились мои вопросы. Он положил конец моим расспросам очень просто: «Его концерты передаются по радио потому, что он великий композитор и великий пианист. А вообще – недавно он пожертвовал для Красной Армии чуть ли не миллион долларов для приобретения в Америке необходимых санитарных машин и ещё чего-то очень нужного и важного. Видишь – в такое время он был настоящим патриотом! Ну, а уехал тогда потому, что многие из интеллигенции тогда уехали – по разным причинам. Жизнь была очень трудной и… и вообще. Я рад, что ты любишь слушать его концерты по радио». На том пока, на время, конечно, закончились мои расспросы о Рахманинове.
В 1945 году, сразу после войны, вышел номер журнала «Советская музыка», посвящённый почти целиком памяти Рахманинова. Там мы впервые прочитали воспоминания о Рахманинове его американских друзей Суанов, живших в Бостоне и говоривших по-русски. Словом, мир в котором жил Рахманинов, начал будить мой нездоровый, по советским понятиям, интерес к музыкальной жизни в Америке, её симфонических оркестрах, от которых сам композитор был в восторге! Невинный интерес к игре великого пианиста и композитора вёл к совершенно ненужному интересу о многих других, сопутствующих жизни Рахманинова в Америке вещах. Я, конечно, понимал, что нужно соблюдать меру и не особенно распространяться на эти темы в школе. Как я уже говорил, только в возрасте 16–17 лет я с тремя своими единомышленниками стал обсуждать все эти захватывающе интересные вещи, несмотря на мрачнейшую атмосферу в Москве конца 40-х – начала 50-х. Пока же шла великая война, а до Победы было ещё далеко – больше двух лет…