Странная, но оживляющая мысль — пройтись по селу рано утром, когда заря только разлилась по горизонту, когда птицы еще нерешительны, берут свои ноты ласково и мягко; травы тяжелы от неопавшей росы, а воздух точно янтарный медовый отвар — чистый и насыщенный, с привкусом гречишной горькости и дурманящей цветочной сладости. Впрочем, подхваченная прохладными струйками ветерка горчинка в это утро расцветала не только в ароматах медоносной гречихи. До головной боли пахло костром.

Леонид Маркович проснулся раньше обычного. Он посмотрел на часы, перевернулся на бок, попытался снова уснуть. Воспоминания и думы тут же накинулись на него, сон окончательно отступил, да и лопатка ныла после падения. За окном было уже светло, солнце без остатка вторглось в спальню, освещая каждый ее угол.

Леонид Маркович умылся, выпил травяного чая и отправился на прогулку. Он собирался побродить в одиночестве там, за широким лугом, где узкие тропинки прячут прохожих, обступив их пышными зарослями трав и кустарников по обе стороны. Но когда доверяешься лесным тропкам — теряешь бдительность, и выбранный путь твой потихоньку ускользает, меняется на верный, нужный. Леонид Маркович прошел мимо мостика, не ступая на основную дорожку, ведущую на центральную улицу. Осматриваясь, свернул с тропы, обогнул дома с другой стороны — тут он еще не гулял.

Сельские дворы интересны в любое время дня, и каждый раз старенькие душевные домики и кособокие огороды встречают тебя с новой историей. Дома будто разговаривают с прохожими: они также приветствуют спешащих мимо, как и их хозяева в свой час; по-своему вздыхают вслед, хвастаются обновкой в виде распустившейся сливы или крашенной намедни скамейки, говорят, что и твоя история им интересна. Вот куда ты идешь? И зачем? Ты знаешь? Знаешь ли? Ну ступай. Только не оглядывайся теперь, не засматривайся на танцующие от сквозняка занавески в приоткрытых окнах, на поскрипывающие калитки и ворчащих спросонья собак. Иди, иди. Вернешься, расскажешь, куда дорожка завела.

Маленький мирок, в котором столько души и сказки, думал Леонид Маркович, рассматривая, как старушка полощет в тазу белье, а в соседнем доме паренек выбивает узорчатый красно-черный ковер; дальше — сохнут на веревке пестрые лоскутные одеяльца; а вон там — никого, но во дворе под деревянным резным куполом с ромбиками по краям и петушком на носу прячется колодец; дальше…

Дальше доносились крики… Неприятные, надрывные и будто отдаленно знакомые. Леонид Маркович остановился у дома с колодцем и присел на лавку за двором. Будто он незаметен, невидим тут, под тенью яблони. Он сидел и слушал и изредка вытягивал голову, стараясь разглядеть, что там происходило, за низеньким соседним заборчиком.

Ругались трое.

— Куда намылилась с утра пораньше? — яростно кричал мужчина, имеющий вид деревенского алкаша. — Матери бы хоть по хозяйству помогла, лентяйка! Куда собралась, спрашиваю?..

Он остановился на крыльце, нервно потрепал, будто расчесал ладонью, засаленную копну густых неряшливых волос, достал из кармана застиранных треников пачку сигарет.

Девушка рванулась к калитке, но остановилась на полпути, присела завязать шнурки.

— Не твое дело, — выпалила она.

Он усмехнулся, с упреком подернув головой, и выпустил облако густого дыма в сторону.

— Ты как с отцом разговариваешь, негодяйка? — Женщина, похожая на колобка с короткими ножками, поспешила на крыльцо. Ее платок, косо завязанный на голове, съехал и обнажал жидкие седые прядки волос. — А ну, вернись!

— Тише, не лезь, — осадил ее мужчина, преградив путь локтем.

— Он мне не отец, — огрызнулась девушка и бросилась за калитку.

— Динка! А ну, вернись сейчас же! Не позорь нас, сказала! — продолжала кричать женщина, пока супруг толкал ее обратно в дом.

Дина пролетела мимо Леонида Марковича, прикрывая ладонью распухшую и раскрасневшуюся щеку, ясное дело — от пощечины. Он окрикнул ее:

— Нина! Доброе утро…

— Доброе, — растерянно выпалила она, наспех вытирая слезы. — Вы чего тут забыли?

Леонид Маркович поднялся с лавки и поспешил за ней, чувствуя, что стоять и спокойно разговаривать она не может, да и не станет.

— Просто вот мимо проходил… На прогулку вышел.

— Ясно.

— А ты куда так рано?

— К Геле. У нас с ней дела, — нервно и неохотно отвечала девушка.

— Я тебя провожу, можно?

Она промолчала, но Леонид Маркович все равно шел следом.

— А почему родители тебя Диной называли?

— Вам-то какое дело?

— Да так, просто спросил, — пожал он плечами.

— Угу, — недовольно буркнула девушка, не глядя на собеседника.

— Твоя семья мне детство напомнила, — неожиданно признался Леонид Маркович, вспоминая атмосферу и образ родителей Дины. — Отец тоже пил. Вот такие же манеры и штаны эти с вытянутыми коленками… Майка с пятнами… Рычащий, сожженный алкоголем голос… Все будто из отражения.

— Он мне не отец, — чуть смягчившись, начала Дина. — Это отчим.

— А, вон как, — Леонид Маркович понимающе кивнул. — А чего кричал?

— Да ничего, — она вытерла красные глаза рукавом толстовки. — Бесятся просто, что я у Гели пропадаю, по двору ей помогаю, за Мишкой приглядываю. Да я бы и рада дома оставаться, только эту пьяную рожу видеть не могу. И как мать его терпит, не понимаю… Говорит, это я во всем виновата…

Дойдя до поворота, она вдруг остановилась, и Леонид Маркович с облегчением вздохнул. Он порядком притомился поспевать за широким молодым шагом.

На повороте у канавы лежало большое распиленное бревно, на котором, возможно, устраивали посиделки местные мальчишки или отдыхали после долгой пешей прогулки старушки. Дина присела и достала пачку разноцветных леденцов из кармана джинсов. Леонид Маркович присел рядом.

— Хотите? — Она разорвала край и протянула ему пакетик.

Леонид Маркович с трудом выловил круглую ускользающую конфету в горстке гладких сияющих, будто речная галька, съедобных камешков.

— У меня была младшая сестра. Вот ее и звали Нина, — начала она. — Я просто ее именем называюсь… Вроде как, получается, что Нина есть. И она все еще жива.

Дина помолчала и продолжила. Леонид Маркович не мешал ей, не задавал вопросов, молча слушал, чувствуя и понимая, что она, наверное, ни с кем не делилась этой историей. Быть может, ему она доверила боль не потому, что считает другом, а потому, что пора было рассказать, а он просто старик, который не осудит и никому не расскажет.

— Я должна была присматривать за ней. День за днем. Но я постоянно перечила матери, высказывала, что мне надоело ходить «с хвостом», и что я не нянька, и что я уже взрослая и своих важных дел полно. Теперь жалею о своих словах. Если бы можно было отмотать время назад, я бы все отдала, чтобы исправить собственную глупость. Мы с Ниной пошли на озеро. Ей было шесть, и она на месте усидеть не могла. Я думала, ничего страшного, она побегает на берегу, островки из мокрого песка построит, камешки в воду побросает — ей нравилось, а я пока спокойно на пледе полежу, музыку в наушниках послушаю. Я даже не заметила, как задремала. На жаре так сморило, что, когда проснулась, не сразу поняла, где я. А Нины уже не было. Только сандалики у берега остались.

Дина вдруг оставила свой холодный и отрешенный тон, проглотила комок и разрыдалась, роняя голову в ладони.

— Она утонула из-за меня, — прошептала девушка сквозь всхлипывания. — Отчим с матерью до сих пор меня простить не могут.

Леонид Маркович обнял Дину за плечи и попытался успокоить.

— Ну что ты? Ты не должна себя винить. Наверное, такое невозможно принять, но с ней могла быть и твоя мать, и кто-то еще. Она могла сама пойти к озеру. Иногда происходят страшные вещи, боль от которых нам ничем не остудить, и кажется, что мы виноваты в произошедшем больше, чем можно представить. Кажется, что причина кроется в нас, в наших мыслях, в поступках, но это не так. Просто тебе выпало оказаться в этот час за руку с бедой, но ты бы не смогла развернуться и пойти другой дорогой — тогда был только этот путь.

Дина смолкла, подняла на него глаза, вытерла слезы.

— С того дня я прочитала сотни книг, чтобы не жить в этой реальности, — прошептала она. — Но видимо, их недостаточно, и нужно еще немного, потому что я все еще вспоминаю и виню себя…

— Может, тебе не стоит отбирать имя у своей сестры?

— Я его не отбирала. Просто так получается, что Нина есть. Она не умерла.

— Она и так есть. В твоей памяти и в твоем сердце. Только теперь получается, что она безымянная. Ты забрала ее имя и пытаешься прожить жизнь за нее. Так ты ее никогда не отпустишь.

— Вы так говорите, как будто теряли сестру, — буркнула Дина и отвернулась.

— Сестру не терял. А любимую супругу — да. Правда, я ее именем не назывался.

Дина посмотрела на него с кривой улыбкой.

— Да-а, — протянула она. — Уверена, вам бы не пошло, каким бы оно ни было.

— Зоя. Ее звали Зоя. Может, я и не могу до конца понять твоих чувств, но что, если после того, как ты отпустишь Нину, она будет существовать. Ну, может, в какой-то другой реальности, может, даже в твоих любимых книгах… Кто знает, вдруг про нее напишут рассказ или повесть или снимут фильм, и она будет реальна и вечна. Маленькая девочка, с тоненькими косицами, в летнем цветастом сарафане, в шляпке и ярких сандаликах. Девочка Нина, у которой было и будет собственное имя. И у которой есть сестра — Дина, и она не виновата, просто ей не повезло. И может, тебе нужно поговорить об этом с родителями, дать им понять, что тебе не все равно и тебе тоже очень больно.

Голос Леонида Марковича дрожал, он пытался усмирить его и смотрел куда-то вдаль, будто это помогало. Когда он договорил, Дина обняла его, резко выдохнула и сказала: «Спасибо».

— Вы знаете, дальше я одна пойду, — замявшись, произнесла она и начала осматриваться по сторонам. — Село вот-вот оживится, проснется, люди могут увидеть… Вы бы сами лучше домой отправлялись. Не хочу, чтобы и про меня толки пошли. Ну, понимаете, будто мы заодно.

— Почему? — Леонид Маркович оторопело посмотрел на нее и тоже зачем-то начал озираться. — О чем ты говоришь?

— Все решили, что это вы подожгли библиотеку, — тихо ответила она, заискивающе глядя в глаза.

— Чего? Какую библиотеку? — всполошился Леонид Маркович.

— Ну пожар… Вы что, ничего не знаете? Ночью старое здание Дома культуры сгорело… Все наши книги… И уютный кабинетик, где мы собирались почитать, поговорить по душам, поделиться личным. Больше ничего не будет…

До Леонида Марковича отдаленно, будто из того самого колодца, донеслись ее слова. Он медленно понимал подсказки, ненавязчиво окружающие его. Нерасторопно принимал ситуацию, о которой толком ничего не ведал.

— Вас Гера ночью искал. Говорит, чуть окно не выбил, стучал, а вы не открывали. Злился на вас. Да и наши из книжного сообщества тоже ничего хорошего не сказали. Анатолий такой потерянный был, стоял молча в сторонке, хотя мне виделось, как метались мысли в его взгляде, как он осознавал, что снова потерял цель. Он только в нашем книжном кружке раскрыл свои таланты, поверил в себя. В универ три раза поступал: и в пед, и в мед, и еще куда-то — провалился везде. Агата на первой нашей встрече сказала ему что-то о том, что не нужно стыдиться своих увлечений или пристрастий, что любое дело важное, а чтобы взращивать в себе навыки, надо читать книги. И на следующую встречу он принес пирог в ее честь. А Варвара — она же только через книги душевное спокойствие обрела, на жизнь смогла смотреть без сожаления. Даже не знаю, что теперь с ней будет. Надя с Гелей тоже… Все будто рухнуло в одно мгновение.

— А Агата? Что сказала Агата? — Леонид Маркович беспомощно топтался на месте, будто опаздывал и намеревался бежать неизведанным маршрутом.

— Агата сказала, что глубоко пожалела, что разрешила вам войти в тот день. Больше ничего.

Леонид Маркович почувствовал, как затряслись его ладони, как сильно затараторило сердце в груди и пересохло в горле и как он вдруг устал и ощутил необходимость прилечь. Он побрел в сторону дома, запинаясь, еле передвигая ослабевшие от груза дурных известий ноги.

— Куда вы, дядь Лёнь? Да не расстраивайтесь вы так. Ну правда, побудьте пока дома, — Дина надрывно проговаривала мысли, смотря на удаляющуюся спину Леонида Марковича, и нервничала, не зря ли обрушила на него негодные новости. — Поуляжется немного, народ поуспокоится, потом поговорите… Пока лучше под горячую руку не попадаться…

Но он не слышал ее. Погруженный в туман собственных раздумий и переживаний, подавленный, брел он в сторону дома. В сторону стен, за которыми можно было скрыться, отгородиться от ядовитых языков, дурных взглядов и дум. Сложно доказывать людям свою правоту и невиновность, если они убеждены в обратном.

Вернувшись, он подумал, что каждый новый шаг за порог сопровождается неприятностью. Лучше уж вообще не открывать дверь в этот мир. Там, внутри дома, в его тихих и просторных объятиях, все было ровно, спокойно. Вечное текло неизменным своим чередом: половицы поскрипывали, догоняя отзвуком нерасторопный хозяйский шаг, настенные часы отмеряли движение жизни, книги выглядывали с полок, широкие окна впускали лишь свет и прохладу, а пышные деревья во дворе заслоняли дом от непрошеных взглядов. Устройство скромного домашнего мирка существовало так, как ему хотелось тогда в душной городской квартире: одиночество и покой. Странно только, но теперь они не казались настолько желанными.