Когда Саша снова пришел в себя, ему понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить сложившееся положение. Он лежал на животе, руки были связаны за спиной. Почему? Кем? Он снова все вспомнил: строительный вагончик. Марайке. Что-то, похожее на удар током. Там было что-то еще, она что-то сказала, незадолго до того, как он отключился, но он никак не мог это вспомнить. Что означает все это дерьмо? Что она задумала? Он перевернулся на бок и увидел, что Марайке с ледяным спокойствием наблюдает за ним.

— Жаль, — сказала она, — все должно было произойти иначе. Но ты сам все испортил.

— Что я испортил?

Но она лишь молча смотрела на него, кусая при этом губы. О чем она думала? Потом она сунула руку в карман своих джинсов и что-то достала оттуда: его сверкающее сердце.

— Ты узнаешь это?

— Конечно. Ты украла это у меня.

— В свое время оно принадлежало Алине.

— Я знаю.

Саша увидел, как Марайке начала покачивать брелок перед глазами, словно хотела загипнотизировать саму себя. В этот момент у него мелькнула мысль, возникшая как бы из ничего.

— Ты имеешь какое-нибудь отношение к исчезновению Джой?

Марайке ничего не ответила, но этого и не требовалось. Он и без того все понял. И это вызвало в нем внезапный приступ ярости. Он начал рвать свои путы и закричал:

— Где она? Что ты с ней сделала?

Марайке лишь презрительно закатила глаза.

— Успокойся. Я ничего ей не сделала.

Разве теперь он мог ей верить? После всей лжи и всех ее обманов? Ему оставалось надеяться только на то, что в виде исключения она один раз не солгала.

Несмотря на крайнее волнение, внезапно он снова вспомнил, что Марайке сказала в самый последний момент, незадолго до того, как он отключился. Тристан! Она была Тристаном! Убийцей! И теперь он лежал здесь, связанный, полностью в ее власти.

От страха у него чуть было не застыла кровь в жилах. Страх парализовал его. И в этот момент ему стало ясно, что этот страх был ему хорошо знаком: это был тот самый страх, который охватил его в день смерти его отца и с тех пор больше не покидал. Нет, не только скорбь о любимом отце так долго парализовала его волю, но и вот этот самый страх. Страх смерти. Он вспомнил, о чем говорил однажды доктор Андрош, но только сейчас понял, что он хотел этим сказать: Смерть любимого человека заставляет нас сопоставлять это с нашей собственной смертностью.

Но сейчас он не мог позволить страху овладеть им. Не мог, если хотел выбраться отсюда живым. Его взгляд упал на сверкающее сердце в руке Марайке. Холодное сердце. Это было именно то, в чем он сейчас срочно нуждался: холодное сердце. Он снова представил себе: сердце в его груди, так же как и пластиковое сверкающее сердце, чем-то окружено и защищено, страх хочет схватить его, но никак не может до него добраться, и поэтому он не имеет над его сердцем никакой власти. Холодное сердце… Холодное сердце… В его груди… холодное сердце…

И это сработало! С каждым вдохом он становился все спокойнее. Настолько спокойнее, что в конце концов смог твердым голосом спросить Марайке:

— Что, собственно говоря, это означает, что ты и есть Тристан?

Только теперь она подняла глаза. Она снова убрала в карман сверкающее сердце, оперлась локтями о колени, посмотрела на него и сказала:

— Ну, что же, я объясню это тебе, горе-детектив. Натали и я вообще никогда не были подругами. Я сама пристала к ней со своими ухаживаниями в образе Тристана. Точно так же, как к Саре и Алине. Обе были влюблены в меня по уши. Ты можешь себе это представить? Я на это никак не рассчитывала. То, что я изображала из себя юношу, должно было быть только маскировкой.

— И как?..

— Что как?

— Как ты побудила их к тому?..

— О, это было проще простого. — Марайке взяла бейсболку и надела ее себе на голову. — Ты должен быть абсолютно неприступным. Загадочным. Суровым. Этим ты завоюешь их всех. А потом… — Она зашептала чрезмерно сладким голоском: — О, мой ангел, я так тебя люблю. Больше, чем свою жизнь. Давай умрем вместе. Соединившись навечно на том свете… — Ее голос опять стал нормальным. — Потом я делала вид, что мы обе собираемся покончить с собой. Но умирали только они. Так как только в их коле был цианистый калий.

Она снова сдернула с головы бейсболку и зашвырнула ее в угол.

У Саши не укладывалось в голове то, что он только что услышал. Ее дела и без того были достаточно ужасными. Но та манера, в которой она о них рассказывала, делала их еще страшнее. Ни следа сожаления. Или раскаяния. Нет, создавалось впечатление, что она с наслаждением вспоминала о содеянном.

— Я всего-навсего оказала им одолжение, — добавила она, помолчав несколько секунд. — Ведь они же сами хотели умереть. Просто они оказались слишком трусливыми и не могли решиться на это без чужой помощи.

— А как же Лайла? А Мирко? — воскликнул он. — Как же быть с ними? — Марайке лишь пожала плечами. — И вообще, почему? Что тебе сделали все эти девушки? Ты же их совсем не знала. — Еще как знала! — Взгляд, которым Марайке смотрела на него, был одновременно обжигающим и холодным как лед. — Но как это сможет понять такой человек, как ты. Такой красавчик, которого невозможно не любить и в которого по уши влюблены все девчонки.

То, что в него были влюблены все девчонки, оказалось для него новостью. Как это только пришло ей в голову?

— Я действительно хотела, чтобы все прошло гораздо красивее, — сказала она. — Романтическое настроение здесь со всеми этими свечами, мы смотрим друг другу в глаза и чокаемся друг с другом, а потом я смотрю, как ты умираешь, и, когда ты умрешь, я следую за тобой. И мы соединяемся навсегда.

Когда ты умрешь — слова, которые врезаются в тебя как бритвы. Вот каким, оказывается, был ее план, и было не похоже, что она собиралась отказываться от него.

— Не сопротивляйся, Саша. Все произойдет действительно быстро. Тебе надо будет сделать только один большой глоток.

Она отвинтила пробку бутылки с колой.

— Я не буду это пить!

Он хотел выкрикнуть эти слова ей в лицо, но из его горла вырвался лишь хриплый шепот.

— Еще как будешь. — Она подняла руку с зажатым в ней электрошокером. — Если я еще разок обработаю тебя вот этим славным прибором, ты будешь достаточно долго парализован, чтобы я успела влить тебе в горло колу.

Дерьмо! Ни в коем случае нельзя было позволять ей еще раз достать его электрошокером. Когда она приблизилась к нему достаточно близко, он начал отбрыкиваться как бешеный и попал ногой ей в бедро. Она вскрикнула, скорее от испуга, чем от боли, и отпрянула назад. Но ему было ясно, что это лишь короткая передышка.

В этот момент снаружи донесся крик:

— Саша! Саша! Где ты?

Джой! Его сердце встрепенулось. Она была жива! Она была здесь!

Страх пропал, прилив новых сил воодушевил его.

— Я в вагончике, Джой! — закричал он во все горло. — Ты меня слышишь? Поторопись!

— Я иду!

Марайке на мгновение замерла в нерешительности, напряженно раздумывая. Саша воспользовался этим моментом невнимательности. Прицельным ударом ноги он выбил из ее рук бутылку с колой. Описав высокую дугу, она отлетела в угол на кучу одеял и подушек. Марайке словно разъяренная тигрица метнулась за ней, порылась в куче одеял и нашла ее. Однако уже было слишком поздно. Бутылка оказалась пуста.

Кипя от злости, Марайке метнула ее в сторону Саши.

— Только не думай, что это спасет тебя, — злобно прошипела она.

Она несколько раз пнула его ногой. Однако она могла пинать его сколько ее душе угодно, это никак не сказалось на его надежде на спасение.

— Джой, быстрее! — крикнул он.

— Заткни свою поганую глотку! — рявкнула Марайке.

Однако, несмотря на этот приступ ярости, от него не укрылось, что Марайке была растеряна и не знала, что ей теперь делать. В конце концов, она спрятала электрошокер в задний карман джинсов, метнулась к двери, открыла замок и выскочила из вагончика. Саша услышал, как она навесила на дверь замок снаружи.

— Джой! — крикнул он. — Она идет к тебе! Будь внимательна! У нее электрошокер!

Но Джой не ответила. И вообще снаружи не долетало ни одного звука.

Тут он заметил, что между отдельными досками в стене вагончика виднелись тонкие полоски света. Здесь время оставило свои неизгладимые следы на дереве. Он снова вспомнил, каким обветшалым выглядел строительный вагончик снаружи. Возможно, будет достаточно применить грубую силу.

Он перекатился к тому месту стены, которое показалось ему самым ветхим, и изо всех сил ударил по нему обеими ногами. Прогнившие доски затрещали. Он предпринял вторую попытку. Но доски все еще держались. Все его тело покрылось потом. Еще одна попытка. Треск. Но снова ничего больше. Он остановился. Откуда появился вдруг этот въедливый запах? Он осмотрелся. Дым шел из одной из подушек.

— Дерьмо! — прохрипел он.

Пожар! По-видимому, когда он перекатывался к стене, одна из свечей опрокинулась. Пламя быстро распространялось по вагончику, дым и чад разъедали глаза, не давали дышать. Как долго он сможет еще дышать? Проклятые доски, подумал он и снова ударил обеими ногами по стене, ломайтесь же, наконец!