Комендатуру наши развернули в здании городской школы.

Двухэтажная краснокирпичная коробка с высокими окнами, чугунной оградой и вырванными взрывом воротами подходила для этих нужд больше всего. Хотя, скажем прямо, выбор был невелик. Половина города превратилась в руины, тут особо не развернёшься. То, что школа не пострадала от бомбёжек — настоящее чудо.

Внутри комендатуры стоял запах мела, извести и, почему-то, кислой капусты. Капуста выделялась особенно. Стоило переступить порог, она тут же наглым образом лезла в нос, вызывая желание немедленно выйти на улицу. В коридоре первого этажа вдоль стены спали вповалку бойцы — прямо на полу, подстелив шинели. Большинство из них не проснутся даже от прямого попадания.

На самом деле зрелище для марта сорок пятого обычное. Мы пёрли на запад так, что тылы за нами не поспевали. Наступающая армия ночует там, где её застала темнота, — в подвалах, в сараях, в брошенных домах, в кузовах машин. Пока квартирьеры разберутся, кого куда ставить, дивизия уже уструячила на тридцать километров западнее, и разбираться надо заново.

В Альтдамме вышло иначе. Тут мы застряли на неделю и взяли город полностью под свой контроль только вчера. Фрицы вцепились в плацдарм намертво. Части перемололись, перемешались, роты и батальоны разбросало по всему городу и его окрестностям. Кого-то развели по уцелевшим домам, кто-то так и остался на позициях. А этих сняли с передовой уже под утро, им просто некуда идти. Комендатура топится, крыша целая, пол сухой. Больше на передовой ничего и не надо.

Комендант, немолодой майор с одутловатым лицом, сидел в бывшем директорском кабинете с таким видом, будто ему до зубовного скрежета обрыдли и этот кабинет, и этот город. Понять его можно. Хозяйство майору досталось паршивое: полторы тысячи гражданских, которые никуда не захотели уходить, склады с неизвестным содержимым, три очага пожаров и приказ навести порядок за сутки.

Когда мы просочились в комнату, он посмотрел на нас устало и коротко спросил:

— Опергруппа? Пленные?

— Четверо пленных, — уточнил Карась. — И важные бумаги. Нам нужно место, чтобы спокойно разобраться с немецкими архивами.

— Пленных сами знаете куда. Вниз, там подвал под физкультурным залом. Бумаги — это не ко мне. — Майор потёр глаза. — Свободных помещений для их хранения нет. Впрочем… — Он задумчиво посмотрел на Мишку. — Второй этаж, налево, бывшая комната для инвентаря или что-то такое. У немцев всё через задницу.

Комендант хмыкнул, покачал головой.

— Людей они в грош не ставят, миллионы угробили, суки. А для веников и тряпок отдельную комнату, значит, сделали. Только там холодно. Если что, печку сами топите.

Мы с капитаном ответили, что нас такое вполне устраивает. Крыша над головой есть, и слава богу. Главное, чтобы никто не лез и не мешался. Ибо секретность, мать её так.

«Мать её так» вслух, конечно, не прозвучало, но смысл читался между строк. Скажем честно, за четыре года войны отношение армейских к СМЕРШу не сильно поменялось. Некоторые так и продолжали искренне считать, будто мы какой-то хернёй занимаемся. В большей мере своих же трясём и к стенке гоним. Другие, кто повоевал подольше, знали, что это совсем не так, но один чёрт старались держаться от контрразведки подальше.

Поблагодарили коменданта, вышли из кабинета и занялись решением насущных вопросов. Зотов ошивался в стороне, ожидая приказа от старших то есть от нас с Мишкой.

Для начала отправили немцев в подвал, передали их начкару — сержанту из комендантского взвода, мужику лет тридцати с обожжённой щекой. Тот пересчитал фрицев по головам, буркнул «принял» и погнал пленных вниз. Всех, кроме моего.

Этого я втихаря от коменданта велел определить в отдельное помещение — в каморку рядом с комнатой, которую нам с барского плеча выделили. Мне так было спокойнее, и Карась данное решение поддержал. Очевидно, фриц нам достался непростой, а значит, с него глаз спускать нельзя ни на минуту. Будет сидеть через стенку, по крайней мере, пока не допросим. Сейчас он еще числится за оперативной группой, к нему никто не сунется.

Потом пришло время заняться Карасём. Этого упрямого осла ранили, а он носился по комендатуре как конь и отказывался идти к врачу.

— Да отвяжись ты, Соколов, — отмахнулся капитан, когда я снова завёл речь про доктора. — Подумаешь, царапнуло. Главное, кость целая.

— Миша. Ты рукой шевелишь как парализованный.

— Я ей вообще шевелить не собираюсь. У меня вторая есть.

После десяти минут активного спора я взял Карасева за шиворот и буквально пинками погнал его вниз, в дальний конец коридора. Там, в небольшой комнатке, устроился полковой фельдшер. Обстановка скудная — стол, два ящика с медикаментами и лавка вдоль стены. Санчастью это назвать язык не поворачивался, но других вариантов в Альтдамме не было. Медсанбат стоял за городом, и ехать туда Мишка не согласился бы даже под угрозой трибунала.

Зотову велел караулить и комнату с документами, и моего фрица. Пленного мы связали крепко, на всякий случай и ноги, и руки. Дверь закрыли навесным замком. Но, как говорится, лучше перебдеть, чем просрать важный источник информации. А то, что он важный, я не сомневался ни минуты.

Фельдшер, молодой парень, размотал наше тряпьё, которым перевязали Мишкину руку. Поцокал языком, обозвал меня рукожопыми и взялся за дело. Обработал кожу вокруг йодом, промыл рану перекисью, выстриг лохмотья по краям. Мишка при этом сидел с каменной физиономией и только шипел сквозь зубы, когда особенно припекало.

— Зашивать не буду, — сообщил фельдшер, вытряхивая в рану белый порошок из пакетика. — Не положено. Огнестрел наглухо зашивать нельзя, загноится к чёртовой матери. Через недельку, если чисто пойдёт, стянем.

— Как хочешь, — согласился Карась. — Мне лишь бы работало.

— Работать не будет, товарищ капитан. — Эскулап мрачно посмотрел Карасеву в лицо. — По-хорошему, неделю руку нельзя нагружать. Но вам, конечно, на мои слова наплевать. Выйдете и сразу забудете.

— Да что ты, товарищ военврач, — хмыкнул Карасев. — Отсюда сразу в постель. Старлей бульончика сварит.

Фельдшер шутку проигнорировал. Вместо этого уточнил, когда капитану последний раз кололи против столбняка. Не получил вразумительного ответа и вкатил ему сыворотку под лопатку. Вот тут Мишка высказался. Длинно, с чувством и с оборотами. Возню с раной он терпел молча, а из-за укола обиделся смертельно.

Пока напарника бинтовали, я вышел во двор покурить. Вернулась всё-таки гадская привычка.

Во дворе школы, у ограды, сидели немцы. Не пленные — гражданские. Человек тридцать, в основном женщины и старики. Сидели молча, на узлах, и смотрели в одну точку. Их собрали сюда с окрестных улиц, потому что дома горели, а куда девать местных жителей — никто пока не придумал.

Мимо шел боец с ведром. Остановился, посмотрел на немцев. Потом поставил ведро на землю, вытащил из-за пазухи полбуханки, бережно завёрнутые в тряпицу. Разломил и сунул половину ближайшей старухе. Та не взяла. Он положил хлеб ей на колени и пошёл дальше.

Я наблюдал за этим со стороны и думал — вот она, Германия. Дошли до неё. А проблем меньше не стало. Они просто изменились. В большинстве своём местное население при появлении Красной армии в пляс не пускалось и с караваем нас не встречало. Для них мы захватчики. Зашибательская логика, конечно. Когда их Гансы к нам пришли — это значит норм. А мы теперь — плохие. Пресловутые двойные стандарты во всей красе.

Как только Карасев вырвался из лап военно-полевой медицины, вернулись обратно в свой «рабочий кабинет». Зотов бдил у дверей, между двумя помещениями. Сторожил и спасённые бумаги, и фрица.

Бумаг, кстати, получилось до хрена. Мы обнаружили их во втором и третьем вагонах. Десять мешков и штук двадцать деревянных ящиков. На первый взгляд ценность этих документов пока была неясна, но выглядела немного сомнительной. Делопроизводство, хозяйственная переписка, реестры, картотеки.

Чтобы транспортировать всю эту писанину от состава до комендатуры, пришлось через ротного просить из города полуторку и троих бойцов в помощь. Чему, ясное дело, армейские не обрадовались — самим нужны и машины, и люди. Но отказать не смогли. Дураков нет.

Остальные вагоны оказались пустыми. Вернее, не совсем, дерьма там было навалом — солома, порожняя тара, чьё-то брошенное барахло. Но ни одной бумажки. И это опять же выглядело немного странно. На кой чёрт Вадису понадобился весь этот хлам?

Единственное, что свидетельствовало о важности документов, — упорное желание немцев их сжечь.

То, что мы успели выхватить из огня, лежало отдельно. Собрали прямо там, у состава, в плащ-палатку Зотова — руками, вперемешку с золой и щебнем. Килограмма три, может, четыре. Обгорелые, грязные, местами рассыпающиеся в труху.

Десять мешков и двадцать ящиков — это работа на неделю для целого отдела. Но у нас нет ни недели, ни лишних рук. Поэтому надо вычленить самое главное. Вадис был уверен, что в эшелоне секретные бумажки. Их он и ждет. Список купленных ведер ему точно не нужен.

Уселись прямо на пол, возле добычи.

— Порядок такой, — сказал я. — Сначала разбираем мешки. Всё, что с грифом, — направо. Всё, что с датами после января, — прямо. До января — налево. Всё, что вообще не поймёшь, — ко мне. Остальное в кучу.

— А остальное — это что? — уточнил Зотов.

— Мусор, который вообще не представляет интереса, — пояснил я лейтенанту.

Минут через сорок стало понятно — мусором можно считать почти всё. Это не документы, а какая-то срань господня. Ведомости на выдачу продовольствия. Списки эвакуированных с Померанского побережья. Переписка полицай-президиума о нехватке угля. Требование заменить неисправную печатную машинку, три раза, с нарастающим раздражением. Реестр конфискованных велосипедов.

Карась в сердцах швырнул очередной лист в кучу.

— Соколов, я, конечно, товарища генерал-лейтенанта шибко уважаю, но вот конкретно сейчас понять не могу… Мы ради этого хлама лезли под пулемёт? Тут велосипеды! Мать их в душу! Восемьдесят четыре штуки. Сдохнуть можно с тоски.

Я Мишку вполне понимал. Сам чувствовал то же самое, только виду не подавал.

Работали ещё час. И только потом я понял, что ищу не то. Вернее, не так.

Отложил лист. Откинулся спиной к стене.

— Миша, — позвал Карася. — Помнишь, как они работали.

— Кто?

— Те двое у бочки. Первый рвал подряд, не глядя. Второй сортировал.

Карась медленно повернул голову, посмотрел на меня.

— Ну? — вид у него был хмурый и пока непонимающий.

— А теперь смотри, что из этого выходит. Первый уничтожал что-то незначительное, а второй выбирал важное. И это важное попало в огонь в последнюю очередь, значит, уцелело. На хрен мешки, давайте ковырять вот это.

Я подтянул к себе плащ-палатку и вытряхнул содержимое отдельной кучей.

Карась потянулся здоровой рукой, взял верхний лист. Повертел. Поднёс поближе к глазам, будто пытался увидеть, не спрятано ли что-то другое под буквами.

— Соколов, мой немецкий, может, не так хорош, но тут накладная на восемь бочек солидола. Ошибаться не могу. Фрицы что, дураки? Зачем прятать от нас солидол, который отправили хрен его знает когда и хрен его знает куда.

Я забрал у него лист, отложил его в сторону. Задумался.

Как же объяснить Карасю, чтобы он понял.

В прошлой жизни я восемь лет работал по особо тяжким, из них последние четыре — сплошь серийники. Сослуживцы за глаза говорили, что Волков сам наполовину такой же, иначе бы их не чуял.

Может, и правы были. Не знаю.

Но фокус там всегда один и тот же. Место преступления никогда не рассказывает про убийцу напрямую. Оно рассказывает про то, что убийца сделал специально. Прибрал, унёс, переложил, стёр. Всё остальное он оставляет как есть, потому что ему плевать.

И вот по этой границе — где ему плевать и где вдруг перестало быть плевать — человек и вылезает наружу целиком. То есть надо конкретно искать не те факты, которые остались, а те, которые исчезли.

— Смотри сюда, — я подтянул к себе стопку, которую разбирал последние полчаса. Взял листок, сунул Карасю под нос. — Опись имущества, подлежащего эвакуации. Февраль. Двенадцать позиций, все на месте, пронумерованы честно. А теперь глянь вниз, на итог. Общий вес — четыреста тридцать тонн.

— Ну и что? — Мишка поднял на меня взгляд.

— А то, что я сложил. Все двенадцать позиций дают триста шестьдесят.

Капитан нахмурился, повнимательнее вгляделся в документ.

— То есть, ты хочешь сказать, что пять десятков тон куда-то испарились?

— Именно, — я щелкнул пальцами в воздухе, — Опись переписывали набело. Позиции убрали, а итог перенесли из черновика, не пересчитав. Обычное писарское разгильдяйство. Дальше вот. — Теперь к Карасеву перекочевал один из уцелевших в огне листов. — Совсем другая бумага, другое ведомство. Реестр фактических отгрузок за тот же февраль. Шесть отправок, по каждой — вагоны, вес, получатель. Всё расписано полными словами. Кроме седьмой строчки. Там вместо получателя буква с цифрами. Ни города, ни ведомства. Только код.

— Может, обычное сокращение? — подал голос Зотов.

— Может, — согласился я. — Только по остальным шести никаких сокращений нет. И вес седьмой отгрузки — тадам! Ровно сорок четыре тонны.

Вытащил еще один документ, из стопки, которую успел отложить.

— А вот железнодорожная накладная. К ней положено четыре приложения, все перечислены на обороте. Первое, второе, третье — есть, я их нашёл. Четвёртое — спецификация груза с перечнем содержимого — отсутствует. И ещё в трёх местах то же самое. Три разные бумаги, три разных писаря. А упирается все будто бы в одно.

— Получается, фриц вычищал одну конкретную историю… — медленно проговорил Карась. — Прятал следы того, что увезли в феврале.

— Верно, — подтвердил я. — И знаешь, что самое смешное, он сам это озвучил. Когда я его брал, ляпнул что-то типа… поздно, месяц назад уехало. То есть мы имеем не секретный документы, Мишка, а секретный груз. Получатель зашифрован, спецификация уничтожена, упоминания вычищены из четырёх документов разом. Так не прячут боеприпасы или награбленное — награбленное вообще возят без описи. Так прячут то, о чём не должны знать не только русские, но и половина собственного ведомства.

— Так, ладно… Есть в твоих словах смысл, Соколов. Фриц подчищал одну позицию во всех документах. Согласен. Давай-ка ещё пошерстим то, что уцелело в бочке.

Карась снова полез копаться в обгоревших бумажках, а я вдруг задумался. Вспомнил чёртов «Колокол».

Вернее, я его и не забывал. Чертежи Крестовского были тем локомотивом, который тянул меня в Берлин. Да, возможно, разведка достала бы их быстрее и профессиональнее. Только тогда схемы попадут ровно туда, куда попасть не должны. К руководству Советского Союза. А я очень постарался сделать так, чтобы этого не произошло.

Первым шагом стал тот самый отчёт, отправленный в апреле Судоплатову через Светлова.

Не буду скромничать, отчёт вышел хороший. Я над ним сидел почти сутки. Никогда не думал, что у меня настолько богатая фантазия и прекрасный литературный слог.

В отчёте было изложено следующее. Установка, которую немцы обозначают как «Колокол», представляет собой не оружие, а самую настоящую ловушку для нашей страны. Рейх провел девять серий испытаний за три года. И не добился никакого результата. При этом проект непрерывно поглощает дефицитнейшее сырьё — свинец, ртуть, медь, генераторы, кенотроны. А главное — машина не будет работать без использования человеческих ресурсов. В прямом смысле.

Немцы, имея на руках автора проекта, производственную базу и неограниченный расходный материал, не смогли довести её до рабочего состояния. То, что они замышляли в Одессе, выглядит как бред. Зачем им рисковать и собирать нерабочую приблуду. Но! Если только суть диверсии не была в другом. Они как раз не планировали ничего собирать, они хотели впарить «Колокол» нам.

Далее. На допросе двадцать четвёртого апреля Ратцель предложил доработать установку для Советского Союза. Начальник отдела майор Назаров отнёсся к предложению с интересом и сразу стало понятно, что эта информация ляжет на стол Ивашутину, оттуда — в Москву. И вот тут я, старший лейтенант Соколов, понял, куда всё катится.

Немецкий физик, доктор наук, штурмбаннфюрер СС садится в Москве под охраной и на два года уводит советские ресурсы и советских специалистов в проект, который сам же не смог доделать. Легально. С санкции. С охраной за государственный счёт. А чем это чревато — уже очевидно.

Дальше я писал, что доложить и ждать результата не мог. Проблему надо было решать здесь и сейчас. Принял решение единолично. Ратцель должен был умереть, иначе сотрудничество с ним, предложение о котором непременно приняли бы, могло стать ядом, медленно убивающим нашу страну. Это не считая того, что машина, собранная под руководством фрица, может все-таки оказаться рабочим вариантом, но работать она будет совсем не так, как мы думаем. К примеру, уничтожит половину Москвы. Мы не знаем всех подводных камней. Наука наша, конечно, самая лучшая и всё такое, но опасность слишком велика. Вину признаю. Наказание приму.

Красивый отчёт. Ни единой выдуманной детали. Показания Гуревича по закупкам — есть. Стенограмма допроса Ратцеля про девять серий и про человеческие жертвы — есть. Всё правда.

Придуман только вывод. Я написал: машина не работает и работать не будет, в этом как раз кроется ловушка. А если вдруг заработает — тем более ловушка. Последний привет от Гитлера.

Пожалуй, такой отчёт мог принять и понять только Судоплатов. В итоге я не ошибся.

Через месяц пришёл ответ. Одной строчкой.

«Действия признаны обоснованными, взыскание не налагается, продолжать работу.»

Продолжать работу — это ещё один нюанс, которого я добился своим отчётом.

Сеть Пророка после смерти Борисова вроде как была уничтожена целиком. Крестовский, Воронов, Мельников, Лесник, Аптекарь, Борисов, Ратцель — всё. Разрабатывать некого. Агента при таком раскладе отзывают. А мне в Москву очень не хотелось. Мне хотелось в Берлин. Попасть туда в 1944 можно было только одним образом — в составе действующей армии.

Поэтому я сделал ход конём. Указал Павлу Анатольевичу новую возможную задачу для себя самого.

Логика простая, и она даже выглядела убедительно. Борисов выкрал схемы в июне сорок третьего и ушёл к немцам. Но Борисов — чекист, а не физик. Он не мог оценить, что именно тащит, и уж точно не мог объяснить немцам, чем доработанный вариант отличается от их собственного. А Ратцель на допросе показал: разницу поняли сразу и проект перезапустили немедленно.

Значит, Борисов был курьером. Кто-то объяснил ему ценность бумаг ещё до того, как он их унес к фрицам. То есть, имеется еще один человек, о котором нам неизвестно. И он далеко не последнюю должность занимает.

В первом ответе о моей версии не было сказано ни слова. Только приказ оставаться на месте и нести службу в рядах контрразведки.

Затем полгода меня никто не дёргал. Мы с Мишкой спокойно работали под началом Ивашутина, который, надо признать, теперь косился в мою сторону с опаской. Пётр Иванович тоже не дурак. Понял: если под боком трётся человек из Москвы, да еще под прикрытием, значит, это может быть чревато для самого генерала.

А в декабре пришел новый приказ.

Меня и Карася откомандировали в Управление контрразведки 1-го Белорусского фронта. К генерал-лейтенанту Вадису.

И это был неожиданный, но очень уместный для моих планов поворот. К тому же, предельно понятный.

Я написал в Москву, что предатели уничтожены не все. Кто в таком случае попадает под подозрение? Человек, который был рядом с Борисовым. Который им руководил. Москве потребовалось полгода чтобы прийти к этому выводу. Ну или они просто наблюдали за Вадисом. а теперь решили получить твердое доказательство либо вины генерала, либо его невиновности.

— Товарищ старший лейтенант…

Я поднял голову, посмотрел на Зотова.

— Вы изучаете один документ уже пять минут, — сказал лейтенант. — Что-то нашли?

Пять минут… Мне казалось прошло секунд двадцать. Хрена себе, задумался.

— Да нет, — ответил я. — Не нашел. Ты не отвлекайся, Лёня. Работай.

— Так точно, — согласился он и снова принялся возиться в остатках бумаг.

Внезапно дверь без стука распахнулась.

На пороге стоял майор Ласточкин. Начальник отдела контрразведки «Смерш» сто пятидесятой стрелковой дивизии. Хозяин здешней земли.

Мужик лет сорока, с гладко зачёсанными волосами и аккуратным пробором. Человек, который на дух не выносит нас и которого еще больше не выносим мы.

— А денек-то сегодня будет испорчен… — тихо протянул Карась, затем поднялся на ноги, козырнул майору.

Я тоже встал с пола замер рядом с Мишкой. Судя по кислой физиономии Ласточкина сейчас что-то будет.