Ничего не могу поделать с той первой волной облегчения, которая накрывает меня, когда Новенькая говорит, что договорилась об освобождении Мэгс. Неужели ей и правда есть дело до моей сестры?

Трудно сказать, потому что я не доверяю ей ни на одну гребаную секунду.

Она спит, сидя спиной к стене, вытянув ноги и скрестив щиколотки. Голова безвольно свесилась набок, грудь поднимается и опускается в такт глубокому дыханию.

Это платье просто чертовски нелепое. Им в конце концов придется принести ей новую одежду, и слава богу, потому что жить с ней в этой крошечной комнатушке, когда она так одета, решительно невозможно.

Глубокое, всепоглощающее раздражение поднимается по затылку. Ненавижу ее. Правда ненавижу. Ненавижу то, как она спит. Ненавижу, что ей, кажется, и в самом деле есть дело до моей сестры.

И что она действительно готова пройти со мной Притязание.

Вот это удивляет больше всего.

Несмотря на надежду, что она согласится, чтобы мы могли выбраться отсюда, я предполагал, что она никогда не пойдет на это. С чего бы? Ее похитили и бросили в темницу, полную незнакомых мужчин. Меньше всего она, наверное, думала о том, чтобы переспать с одним из них.

Особенно со мной.

Но, может быть, она наконец осознала правду. Притязание — единственный билет отсюда. Или наконец смирилась с тем, что где-то глубоко внутри она мистик.

У Новенькой есть сила. Нутром чувствую. Тем, что осталось от моей души, во всяком случае.

Ее веки подрагивают во сне. Девушке наверняка холодно. Она измотана. Голодна.

Мне не должно быть до всего этого никакого дела.

Но проклятое Притязание всё меняет. До самой церемонии еще далеко, но тело словно знает, что она моя. И сила тоже знает. Тени под кожей поют, притягивая меня к ней.

В груди нарастает давление, пока пытаюсь думать о чем угодно, кроме нее.

Но бесполезно. Запертый здесь, вынужденный находиться так близко, полностью захвачен мыслями о ней.

Медленно, бесшумно поднимаюсь на ноги. Черт, каждая мышца ноет. Чем бы нас ни вырубили на балу, оно сработало на славу и даже сверх того.

Я никогда не знал комфорта. Может, поэтому продержался здесь так долго. Эта жизнь мало чем отличается от той, из которой я пришел.

Затаив дыхание, я подхватываю ее с пола, подсунув одну руку ей под спину, а вторую — под колени. Ее голова падает мне на грудь, и я резко вдыхаю. Это ошибка — меня мгновенно окутывает ее дурманящий запах.

Укладываю ее на узкую кровать в углу, и когда Новенькая шевелится, то сразу отступаю. Она что-то невнятно бормочет, устраиваясь поудобнее, но быстро затихает.

Подбираю пиджак, который бросил на пол, когда только очнулся здесь, и укрываю ее. Как бы мне не было плевать, холодно ей или нет, сила буквально требует о ней позаботиться. Словно она готова взбунтоваться против меня ради девушки. И это, скорее раздражает.

Но, по крайней мере теперь не придется пялиться на нее каждый раз, открывая глаза.

Бросаю на нее еще один взгляд и возвращаюсь на свое место на полу.

Здесь тихо. Одиноко.

В груди щемит от мысли о Мэгс. Где бы она сейчас ни находилась, я молюсь лишь о том, чтобы она была в безопасности. Хотя темница… это место? Здесь о безопасности и речи нет. Единственная причина, по которой Директор еще не пустила ее в расход для ритуала Притязания, заключается в том, что моя сила интересует ее куда больше. А я бы никогда не пошел на сделку, если бы с головы сестры упал хоть один волос.

Но с каждым днем мой контроль ослабевает, а хватка Министерства сжимается всё сильнее. Чертовски удушающе.

Меньше двух недель до кровавой луны. До Притязания. Меньше двух недель — и всё закончится, мы навсегда покинем эту темницу.

— Помогите, кто-нибудь, помогите!

Резко сажусь, все чувства на пределе, пока глаза привыкают к темноте.

Новенькая мечется, выгибаясь на кровати.

— Помогите. Помогите. Помогите.

Прежде чем осознаю, что двигаюсь, уже нависаю над ней и трясу за плечи.

— Афина! Афина, эй! Просыпайся!

Ее глаза распахиваются, губы приоткрыты, мгновение она лишь растерянно хлопает ресницами, глядя на меня. Капли пота проступили на бледной коже, блестят на груди.

— Что случилось?

— Ты кричала.

Ее глаза расширяются, становясь глубочайшими, темнейшими омутами. Я бы, черт возьми, нырнул в эту бездонную глубину. Редко увидишь Новенькую такой — беззащитной, непритворной.

— Прости, — бормочет она хрипло. — Я тебя разбудила?

— Разбудил ли меня твой крик «помогите, помогите»? — подавляю усмешку. — Пожалуй, да.

Она садится, и я отступаю. Девушка делает несколько глубоких вдохов, постепенно успокаиваясь. В такие моменты она так напоминает мне сестру. Слишком часто видел Мэгс в похожем состоянии.

Мне плевать на Новенькую, но не могу позволить ей кричать во сне.

— Ты назвал меня Афиной.

— Прости?

— Когда будил, не назвал меня Новенькой. Назвал Афиной.

Черт. Борюсь с желанием хлопнуть себя ладонью по лицу.

— Ну да, предположил, что настоящее имя будет эффективнее. Не волнуйся. Это не повторится.

У нее вырывается слабый смешок.

— Тебе не обязательно это делать, знаешь.

— Что именно?

— Не обязательно быть большим, страшным мистиком третьего уровня, который всех ненавидит. Теперь здесь только мы. Тебе больше не нужно притворяться.

Ее слова — словно нож в сердце.

— Я не притворяюсь. Назвал тебя по имени один раз, можешь не беспокоиться, что это войдет в привычку.

— Ну да, — она вздыхает, плечи опускаются. — А как насчет твоего настоящего имени?

Подавляю рычание. Она чертовски разговорчива для той, кто только что очнулась от кошмара. Хотя, возможно, в этом и смысл. Отвлекается от того, что ее до смерти напугало.

Но переводить разговор на меня? Этот номер не пройдет.

— Что тебе снилось?

Улыбка сползает с ее лица.

— Не помню.

— Не помнишь? — хмыкаю. — Должно быть, что-то ужасное. Иначе ты бы не кричала о помощи.

Она судорожно сглатывает, глаза так широко распахнуты, что прежний я, возможно, посочувствовал бы ей. Но тот мужчина исчез. Мертв. Забыт.

Человек, которым я стал, плевать хотел на эти огромные, как у лани, глаза, устремленные на меня.

— Это был просто кошмар, — она опускает голову, уставившись в колени. — Этого не было на самом деле.

Фыркаю.

— Мы оба знаем, что в этом мире кошмары очень, очень реальны.

Даже взмокшая от пота и явно еще не оправившаяся от битвы, которую вела в своем сознании, она смотрит на меня с вызовом, — челюсть сжата, будто девушка готова к войне.

Тем больше причин знать, что она что-то скрывает. Бойцами не рождаются. Такими людей делает мир. Именно он показал Новенькой, что у нее нет выбора — она должна быть жесткой. Должна сражаться.

С кем сражаться? С Директором, разумеется. С Министерством, конечно же. Но с чем еще? С чем она сражается в своей хорошенькой головке?

Наклоняюсь ближе, наслаждаясь тем, как она слегка вздрагивает, когда вторгаюсь в ее пространство.

— Спрошу еще раз, Новенькая, и ты мне ответишь. Что тебе снилось?

— Смерть, — слово такое тихое, что я едва его слышу.

У меня всё внутри падает.

— Тебе снятся кошмары о смерти?

Она наконец разрывает наш электрический зрительный контакт — слава богу, потому что я бы не выдержал, — и опускает подбородок.

— Мне снятся кошмары о смерти и о жизни. Но никак не могу решить, какие из них хуже.

Чертовски знакомо.

— Я не верю.

— Во что не веришь?

— Такая девушка, как ты, кажется, вряд ли боится смерти. Не слишком-то беспокоишься о своей безопасности здесь. Разве что мастерски прячешь всё это под маской, которую всегда носишь.

Ее лицо вспыхивает гневом. Хорошо. Мне нравится, когда она злится.

Даже слишком.

— Знаю, ты считаешь меня идиоткой, но у меня есть базовый инстинкт выживания. Если бы не он, то я бы покинула этот мир давным-давно.

Ее слова создают пустоту в животе, которую мне не хочется исследовать.

— Всегда есть причины бояться смерти. Даже если сейчас ты их не осознаешь, — только спустя секунду понимаю, что произнес это вслух.

Новенькая лишь пожимает плечами.

— Иногда их трудно разглядеть.

Шаги эхом разносятся по каменным стенам, с каждой секундой быстрее и ближе.

Мы оба замираем, глядя на дверь камеры, ожидая, что будет дальше.

Приближается женщина в черной тактической экипировке. Она молода, волосы убраны от лица, что придает ей почти невинный вид.

Но она одна из них. Как бы ни выглядела, эта женщина далеко не невинна.

— Вот, — она протягивает стеклянный кувшин сквозь решетку. — Еще воды. Она вам понадобится.

— Почему мы здесь? — спрашиваю я. — Что вы с нами делаете?

Ее глаза чуть смягчаются, когда она переводит взгляд с меня на Новенькую.

— Приготовьтесь. Пейте воду. Мне жаль, я пыталась это остановить.

Затем она исчезает, удаляясь так же быстро, как появилась.

— Ладно, — говорит Новенькая. — Это было подозрительно. Я сейчас очень постараюсь не паниковать.

— Не волнуйся, — говорю я, хотя тревога уже просачивается внутрь. — Она, наверное, сама не знает, о чем говорит.

Между нами повисает тишина. Новенькая изучает дверь, потом меня, словно умирает от желания задать новые вопросы. Вопросы, на которые у меня нет ответов. Пытаюсь расслабиться и забыть о странной женщине, что приходила предупредить нас.

Если она одна из них, то зачем утруждаться? И к чему мы должны готовиться?

Несколько часов спустя, когда мы оба притворились, что расслабились, ответы находятся сами собой.

Все начинается медленно — тонкая струйка дыма ползет по коридору в нашу камеру, но вскоре дым становится гуще и заполняет помещение.

Сначала отшатываюсь, но это бесполезно. Чем бы ни был туман, от него не убежать.

— О боже, — выдыхает Новенькая. — Что это?

— Сохраняй спокойствие, — говорю я, хотя сам вовсе не спокоен. — Мы пока не знаем, что это.

— Спокойствие? Шутишь? Какой-то странный газ заполняет нашу камеру, а ты хочешь, чтобы я была спокойна? — она забирается обратно на кровать.

Бессмысленно. Несколько минут и мы полностью окутаны газом. Ничего не остается, кроме как дышать им, двигаться в нем, становиться его частью.

— Они пытаются нас убить, да? Так мы и умрем!

— Ты сейчас совсем не помогаешь, — паника закрадывается в голос, как бы я ни пытался ее скрыть. Они ведь не убьют нас вот так, правда? Закачают газ в комнату, пока мы заперты здесь, как собаки?

Они трусы, да, но мы нужны им.

Задерживаю дыхание так долго, как могу, затем закрываю нос и рот руками, пытаясь не пустить газ в легкие, но всё тщетно.

Мы пешки в игре Министерства, и ничего не можем с этим поделать.

— О боже, — стонет Новенькая позади меня.

Сердце колотится, ладони потеют, поворачиваюсь к ней. Черт, мне мерещится, или чувства обостряются?

— Они… — говорит Новенькая. — Они накачивают нас наркотиками.