«ПРОКАЗНИЦА»

Про последний звонок Жанна наврала. Прогуляла эту нудную хренотень с идиотскими речами под аккомпанемент «Березок с кленами». Было дело поинтересней.

Вчера вечером позвонила Нинка, продавщица из «Галантереи» на Волгоградском. Сообщила, что у них утром выкинут гэдээровские колготки. На этой неделе из-за визита Никсона, дай ему бог здоровьичка, в магазины понавезли всякого-разного, чего обычно не купишь, и у Жанны были горячие деньки. То несешься на Ленинский за венгерской кофемолкой, то в ЦУМ за индийской компакт-пудрой. Но в очевидных местах давилово, шакалит случайная публика, запросто можно зря потратить время, только бока намнут. Куда интересней точки нецентральные. В нескольких таких у Жанны имелись свои люди — она их называла «актив».

Нинка звонит: «Нас собрали, завмаг предупредила: себе две упаковки, буду строго контролировать, знаю я вас. Может явиться проверка из Мосторга. Если увидят, что товар не дошел до прилавка, мне оторвут голову». Народу тоже будут давать в одни руки по две упаковки, в каждой пять пар колготок. Вот Нинка и обзванивает своих. Уговор такой: одну себе, одну ей, Нинке. Нормально, по-честному.

К открытию, без пяти одиннадцать Жанна была как штык. Там с полсотни таких же ушлых, кого оповестили другие продавщицы, но на триатлоне по ввинчиванию-просачиванию-рывку к кассе Жанна могла бы взять олимпийское золото. Отработала операцию за семь минут. Проходя мимо Нинки подмигнула: мол, спасибо, за мной не заржавеет, твою долю занесу потом. И нарочно покачала башкой, чтоб в ушах сверкнуло пудовое узбекское золотище. Еще и успела в «Светлану» заскочить, поздороваться с теть Зиной из обувного и Людкой из парфюмерного — тоже продемонстрировала серёги. Из-за малолетства и несолидной внешности «актив» относился к Жанне недостаточно серьезно. Пусть увидят, что у нее всё в шоколаде — купается в золоте.

На улице, несясь к Норке — опаздывала, — Жанка азиатскую жуть сняла. Серьги от быстрого хода лупили по щекам. Напевала песню «Чунга-чанга, синий небосвод».

День начался по-боевому. Упаковка колготок — пятнадцать рэ, скинуть пять штук по семь не проблема, это двадцатник в плюсе. У маманьки в ее салоне месячная зарплата девяносто. Нормальные тетки в дамском отделении работают, имеют от клиенток еще три раза по стольку, но наша дурочка-снегурочка застряла в мужском зале, потому что киснет от красавцев, следящих за своей внешностью, а такие сунут в карман халата двугривенный, максимум полтинник. Жанна пыталась маманьку материально стимулировать. Получку всю забирала в общий котел, а чаевые оставляла. Надеялась, что это подтолкнет человека к росту над собой. Может наконец переведется в дамское. Пустой номер. Мама у Жанны была попрыгунья-стрекоза, ветер в голове. Ей нравится, что клиенты к ней клеятся. Говорит, что чувствует себя желанной. Где она только набралась этой пошлости.

Гены, конечно, с обеих сторон стремные. Забвенный папочка был из первых стиляг — тех, что еще при Сталине мутили в единственном на всю Москву коктейль-холле, шили штаны-дудочки по замусоленным картинкам, вырезанным из иностранных журналов (уже за одно их чтение тогда можно было нехило загреметь). Папочка и загремел — из института, а потом и на 101-ый километр, когда в «Комсомольской правде» вышла знаменитая статья «Плесень» — про то, к чему приводит отплясывание буги-вуги. Хорошо хоть не посадили. Маманька была девочкой из той же компании. Поехала за любимым Ником (папочка по паспорту был Николай), как декабристка. Восемнадцать ей было. Через год забацали дочку, назвали ее по-заграничному, красиво. А вскоре папочка умылил в Ригу — на разведку, не веселее ли там живется. Наверное, оказалось повеселее, но в точности это науке неизвестно, ибо Ник-Николай обратно не вернулся. Так Жанна его никогда и не видела — большущая, надо думать, потеря. Алименты, конечно, шиш. Да и, судя по рассказам, трудно представить, что героический родитель где-нибудь работает и что-нибудь зарабатывает. Зато матери-одиночке через несколько лет дали однушку в «хрущобе». На кооператив она бы в жизни не накопила.

В раннем детстве Жанна частенько сидела в пятиметровой кухне, грызя подаренную шоколадку и прислушиваясь к рычанию-мяуканью из-за картонной стенки. Маманьку навещали кавалеры, обычно из числа красавцев, что ухаживают за волосяным покровом. В восемь лет Жанна впервые услышала идиоматическое выражение «слаба на передок» — от соседки снизу, пришедшей ругаться за протечку. Да уж, сильной на передок и тем более на лобок (каламбур, придуманный Жанной), маманьку не назовешь. Главное, она не из корысти, не за деньги или за подарки, а исключительно по нежности сердца. Владимир Григорьевич на репетиции рассказывал, что до революции было немое кино «Влюбленная в любовь» — вот это оно самое.

Лет с десяти Жанну стали выставлять на улицу, погулять. Дай ребенку на мороженое, говорила маманька. Ты какое любишь? — спрашивал очередной ухажер. Ребенок, не будь дурой, отвечал «за двадцать восемь» и получал тридцать копеек. Мороженого Жанна никогда не ела, оно холодное и склизкое. Денежки откладывала. Четыре года. По накопленной сумме — двадцать семь рэ — можно было бы произвести статистические подсчеты маманькиной половой жизни.

Сумма запомнилась вот почему. В тот момент семья Мышкиных, одинокая мать и ее подрастающая дочь, оказалась на полной мели. Попрыгунья-стрекоза умудрилась посеять кошелек с только что полученной зарплатой. Закатила рев на кухне: что мы будем есть до семнадцатого? Ну, Жанна, в четырнадцать лет уже с головой на плечах, ей и выкатила ультиматум. Еду, сказала, я обеспечу. Но отныне получку будешь отдавать мне. И кобелей своих сюда больше не води. Мурлычь с ними в каком-нибудь другом месте. Короче, устроила революцию. Кто был ничем, тот стал всем. Так с тех пор они и жили, гораздо лучше, чем прежде.

В чем основная ошибка маманькиной жизни? В том, что в восемнадцать лет она не слыхивала про контрацепцию. Если у тебя по жизни такое хобби — окей, стрекози себе на здоровье, радуйся. Но на хрена было киндера заводить? Лично для себя Жанна давно решила, что детей у нее никогда не будет. И хобби у нее совсем другое. Нет, не хобби. Жизненный План.

У них в классе на стенах висели цитаты — самые обычные, как везде. Жанна пялилась на них годами, со скукой. Но однажды вдруг словно прочитала впервые. И ахнула: ёлки, ведь всё уже придумано, не надо ничего изобретать! «Жизнь дается всего один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Н. Островский». «Человек создан для счастья, как птица для полета. В. Короленко». «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью. П. Герман». Особенно «П. Герман», хрен знает кто такой, помог.

Жизнь надо прожить, как в счастливой сказке, чтобы потом ни о чем не жалеть. Семиклассница сначала стала рисовать себе такую жизнь: существуешь, как тебе нравится, ни на кого не горбатишь, что захочешь — получаешь, что понравится — покупаешь. И чтоб никто тебе не указ.

А отсюда был один шаг до ответа, как всё это обеспечить. Деньги. Что они в жизни не главное — брехня для дебилов. Еще какое главное. Баблосы — и свобода, и защита, и волшебная палочка, исполняющая желания.

Потом долго, очень долго ломала себе голову. Не в Америке живем. Не размиллионеришься. Лет с пятнадцати начала понемножку, по-детски, прибашливать — что-то дешево достала, потом с накрутом продала. Мартышкин бизнес, пять старушек — рубль. Но наматывала на ус. Училась, обзаводилась знакомствами. Посмотрела на людей раскрутившихся, вроде бы успешных. И что-то не захотелось такого богатства — с оглядкой да с опаской. Не сядет ли на хвост ОБХСС, не прижмут ли бандиты, не стуканут ли соседи, что живешь не по средствам, а еще надо где-то работать, чтоб не прижучили за тунеядство. На фиг такую сказку.

Кучу вариантов перебрала, в том числе совсем дурных. Типа стать киноартисткой — это с ее-то курносой белесой рожей. Но вычитала, что есть харáктерные актрисы, некрасивые — Рина Зеленая, Пельтцер, Раневская. Из новых — Инна Чурикова, тоже не Софи Лорен. А характер у Жанны имелся. И кривляться она умела. В школе начнет училку изображать — все влёжку.

В девятом и десятом классе, как жучка, таскалась на пробы всюду, где требовались девочки-подростки — следила за объявлениями киностудий. Записалась в театральную студию, училась актерской игре.

План был такой. Сначала сняться в каком-нибудь фильме, с большим успехом, а уже потом поступать во ВГИК. Если просто с улицы припрешься, с такой мордой даже до экзаменов не допустят.

Ни на какие съемки она, конечно, не попала, зато подцепила Моржа, и это охренительная жизненная удача. Верней, Морж ее подцепил.

На пробах у Жанны выработалась система. Она сразу, как рентгеном, просвечивала отборочную комиссию, обычно это было три-четыре человека. И начинала посылать персональные сигналы каждому. Суровой тете — беззащитную улыбочку, дяде-весельчаку состроит гримасу, для интеллектуала (это если участвует сценарист) ввернет что-нибудь умственное, намекающее на тонкость натуры.

И вот была она на студии Горького, для какой-то картины про детей-космонавтов. Правда, требовались девочки 13–14 лет, но Жанна будучи пигалицей в принципе сгодилась бы. Она пришла в белом фартуке, с пионерским галстуком, коротенькие косички с бантами, гольфики, голые коленки — как есть дитя.

Опытным взглядом определила: рыжая мымра — помреж; бородатый с трубкой — сценарист; лысый с моржовыми усами — из Худсовета киностудии. По привычке с ходу дала всем клички и решила: Лисе Патрикевне — живость характера, Энгельсу — интеллигентное меканье и сказать, что больше всего люблю читать хорошие книги, Морж большого значения не имеет, с него хватит застенчивой улыбки. За все пять минут он не сказал ни слова, разглядывал трогательные коленки. Один раз только посмотрел из-под косматых бровей — Жанна ему беспомощно улыбнулась. Уже понимала: опять облом.

За дверью, содрав с шеи красную тряпку, а с волос бантики, шепотом материлась. Вышел Морж. Сказал: «Я в буфет, прелестное дитя. Хочешь утешиться эклером?» Жанна посмотрела в выцветшие спокойные глаза. Понять не поняла — неоткуда было взяться понималке, но что-то почувствовала. И кивнула.

Должность лысого-усатого Жанна угадала правильно. Леонид Янович Миклашевский состоял в художественном совете Киностудии детских и юношеских фильмов имени Горького, потому что, как объяснил он потом, этот статус обеспечивает договорные ставки высшей категории.

В СССР есть три законных занятия, приносящих настоящие деньги, рассказал Морж, когда они уже «подружились» (у него это называлось так): популярные драматурги, которым капает копеечка за каждое представление пьесы; песенники — этим отслюнивается за каждое исполнение, на любой радиостанции и любом концерте, хоть в Урюпинске. И постановщики зрелищно-массовых мероприятий: фестивалей, торжественных смотров, спартакиад, праздников урожая, народных гуляний, юбилейных концертов и прочего. Морж без конца мотался по стране, ставил по несколько «массмерпов» в месяц, и с каждого греб тысячи. Абсолютно легально. Однажды, пока он дрых после безобразий, Жанна порылась в карманах его шикарного блейзера и обнаружила там справку об уплате партвзносов. Апрель — двести пятьдесят рублей, март, когда женские праздники — семьсот. А ведь это три процента.

Тогда и определилась с жизненной карьерой. И Морж одобрил, обещал руководить. Попробовал бы он отказать. Нет, Жанна на статью 120 «развратные действия в отношении несовершеннолетних» (специально изучила уголовный кодекс) упаси боже никогда не намекала, но Миклашевский дядя умный, обиды и ссоры с невинной жертвой соблазнения ему на фиг не нужны. Тем более она у него точно не единственная и сто процентов не самая юная. Начнут копать — не зарадуется.

С помощью Моржа выработался очень неслабый сценарий: поступить на театрально-режиссерский факультет Института Культуры, специальность «режиссер спортивно-массовых представлений, театрализованных концертов, шоу-программ, карнавальных шествий и производственных праздников». На вечерний, чтобы попасть к Моржу в ассистентки. И сразу же потекут бабосы, чем дальше, тем больше. Профессии будем учиться, сочетая приятное с полезным. Самый кайф — в точности по характеру. Движуха-веселуха, кто-шагает-дружно-в-ряд и легко-на-сердце-от песни-веселой.

Поступить на зефирно-мармеладный факультет еще трудней, чем на филфак, о котором мечтают Лолка с Норкой, но на то имеется Морж. Он и в Институте культуры член совета, проведет Жанну за белы рученьки — те самые, которые обучил разным уголовно наказуемым шалостям.

Эта сторона их «дружбы» тоже была а) полезная в смысле женского образования; б) в перспективе интересная. Чувствовалось, что секс — не туфта, а занятие вполне себе серьезное. Просто надо в него углубляться не с шестидесятилетним брюханом, а с молодыми красавцами-спортсменами. Ничего, жизнь только начинается.

Моржуля еще и классные подарки дарил. Денег никогда не давал. Любимая присказка у него «Лав за лаве не для гусаров». Но французские духи или итальянский косметический набор — те же пенёндзы, и немаленькие. Или обменный капитал, за которой от товарищей из «актива» тебе почет, уважение и наводки вроде сегодняшней.

Добытые колготки грели сердце — они лежали в джинсовом нагрудном рюкзачке, который Морж привез из финской турпоездки. Стильная вещь, ни у кого такого нет. Взбегая по лестнице на пятый этаж, Жанна подумала: не подарить ли одну пару Норке, у нее скоро день рождения. Но решила, что нечего метать бисер. Духовка больше обрадуется, если притащишь ей дефицитную книжку из «Подписных изданий». Тамошняя Лариска за те же колготки подберет что-нибудь из своего обменного фонда.

Норка, новая подруга по студии, Жанне нравилась. По жизни, конечно, дура дурой, но какая-то ясная, искренняя, без фанаберий. Хотелось сделать ей что-нибудь хорошее — ни для чего, просто так. С Жанной такое бывало нечасто.

Дверь открыла не Норка, а ее кузина.

— Наконец-то! Мы же опаздываем!

Вот Лолка — типичная интеллигенция. Если ты какой-то ихней книжки не читала или путаешь Ахматову с Ахмадулиной — всё, ты человек второго сорта.

Манера говорить у сеструх была одинаковая, с интеллигентской акающей растяжечкой: «апа-аздываем», но в Лолке это раздражало, а в Норке нет.

Когда Владимир Григорьевич первый раз привел на репетицию дочку и племянницу, Жанна к ним подошла знакомиться. Сказала: «Девчонки, давайте дружить против Лидки и Катьки. Страхолюдины всех стран, объединяйтесь!» Азиаточка засмеялась, евреечка надулась.

Они трое действительно были по сравнению с Самотиной и Морозенковой замухрышки: ни кожи, ни рожи, росточком не вышли. Сестры — чернявые очковые змеи, Жанна — блин непропеченный.

По поводу собственной внешности она не переживала. Нулевое лицо — чухонская доска с бесцветными глазами-пуговицами, белесыми ресницами, лягушачьим ртом и кнопчатым носом — в жизни не помеха. Наоборот. Во-первых, мужчин притягивает не мордашка, а запах течки — это Морж объяснил, он в таких вещах понимает. Вон Катька Морозенкова собою девица-краса и царевна-лебедь, но пахнет от нее скукой, и никто из парней к ней не клеится, водят хороводы исключительно вокруг Самотиной. Та, конечно, настоящая фам-фаталь, но не факт, что это удача. Красоткой быть чем плохо? Строишь все свои расчеты на мужиках, выбираешь, к какому прилепиться. А если ты Жанна Мышкина, то ни на кого не рассчитываешь, только на саму себя. Морж через год, когда стукнет восемнадцать, бросит — у него стойка исключительно на запретные плоды, но он будет уже не нужен. В институт протащит, на хорошую лыжню поставит, и мерси, дальше сама. Останешься серенькой мышкой-норушкой или станешь княжной Мышкиной из романа Недостоевского «Неидиотка» — твой выбор.

А по поводу красоты в пьесе, вообще-то дурацкой, есть смешная сцена. «Бенефис» актрисы-«проказницы». Зал будет ржать.

Жанна, служанка принцессы Аэлиты, жалеет свою госпожу. «Ее высочество, бедняжка, такая некрасивая. Глазища большие, ресницы длинные, нос прямой, и стройная — прямо ужас. Никто такую не полюбит. Женихи из других королевств не сватаются. Придется самой царствовать, что еще остается?» Юмор в том, что марсианские представления о женской красоте не совпадают с земными, но Жанна взяла на вооружение последнюю фразу, придав ей собственный смысл. Придется самой царствовать, что еще остается?

Трясясь в автобусе, послушала, как кузины опять трут про свой филфак, сотый раз про одно и то же. Лолка — про пятый пункт, из-за которого ее наверняка завалят, Норка — про запасной план: в университет вступительные в июле, останется еще август — попробовать на филфак Пединститута. Там, правда, будет проблема с узбекством. Приезжает столько девчонок из южных республик, поступать за бакшиш, что получается перебор и всех неблатных «азиаток» валят.

Жанна не выдержала, вмешалась.

— Кончайте ныть, барышни. Если хочешь чего-то добиться, не кисни из-за своих минусов, используй свои плюсы.

— И какие же, интересно, плюсы в том, что я еврейка? — уныло поинтересовалась Лолка.

— Она еще спрашивает! Вы единственная нация, которая может отсюда удрать! Я бы на твоем месте вообще никуда не поступала, а с утра до вечера пилила бы папу-маму. Господи, выбраться отсюда в нормальный мир, где можно нормально жить и зарабатывать! И ты, Норка, на своем рахат-лукуме тоже можешь сладко кормиться. В любой приличной конторе отдел кадров тебе обрадуется. Для отчетности ты будешь «нацкадр», дружба народов, а на самом деле обычная московская цыпа. Я бы на твоем месте оделась бы поузбечистей на экзамены.

Но разговаривать с дурехами было бесполезно. Лолка пробурчала, что родители никогда в жизни никуда не поедут, Норка вообще пропустила умный совет мимо ушей.

Вылезли на Люблинской улице, около кинотеатра «Молодежный», где в малом зале у студии репетиционная база. У входа, на заднем крыльце, дымил Славка. Владимир Григорьевич относился к актерам как к взрослым — разрешал курить.

— Картинно стоит наш красавец-мужчина, — язвительно заметила Лола. — Какая поза, а?

Ростислав Дружинин играл главную мужскую роль. Парень он действительно фактурный, таких изображают на плакатах «Партия сказала надо — комсомол ответил: есть!» Рост, плечи, осанка, ясный взгляд, высокий лоб, фасонная стрижка — маманька бы одобрила. Одевался всегда по-взрослому: пиджак, галстук. Сейчас правда был в голубом переливчатом комбинезоне из ткани «болонья» — такие космические скафандры соорудила Катька.

Славка поглядел на приближающихся подруг без интереса. Посмотрел на часы — демонстративно. Выдул колечко голубого дыма, отшвырнул окурок. Вошел внутрь.

— Докладывать отправился, — прошипела Лолка. — Не Ростислав, а Растиньяк.

Дурнушки всегда дуются на красавцев, которые их игнорируют. А Растиньяк это что-то из французской литературы.

Жанна решила тоже блеснуть. Для институтского экзамена, где надо прочитать басню, она по совету Моржа взяла не замусоленного Крылова, а Лафонтена. «Лиса и виноград».

Подмигнула Лолке.

Ту аж перекосило.