Весной 1943 года в лагере начались необычные приготовления. Первым делом отобрали большую группу здоровых пленных и отправили их на запад. Отправка проходила не так, как всегда. Раньше пленных осматривали медицинские комиссии, отбирали здоровых и отправляли их на машинах, а иногда и поездом. Теперь просто приказали всем построиться с вещами, пересчитали, окружили конвоем и погнали на запад пешком.　

Куда? Зачем? Почему? Вот вопросы, которые волновали оставшихся в лагере людей. Через два дня к госпиталю стали подходить грузовые машины. На них приказано было грузить тяжелораненых и больных, которых стали спешно вывозить из лагеря.　

Как и всегда, по лагерю начали распространяться самые невероятные слухи. Одни утверждали, что здоровых погнали на каторгу в Германию на шахты и в рудники. В отношении раненых и больных предполагали, что их или расстреляют, или отвезут на запад и станут лечить.　

Когда грузили тяжелораненых и больных, некоторые из них о себе так и говорили: «На свалку везут. Наша песенка спета».　

Все в лагере знали о многочисленных примерах, когда фашисты сжигали целые дома с ранеными и больными русскими людьми. Многие рассказывали, как немцы расстреливали больных психолечебниц, сыпнотифозных больных. Вот почему прощанье с отправляемыми было тяжелым и грустным.　

Боясь за жизнь некоторых наших тяжелораненых и больных, мы постарались многих из них отстоять и не дать для отправки из госпиталя. Это было трудно. Немцы сами ходили по палатам и намечали людей к отправке, не привлекая к этому русских врачей. Видят — лежит, значит тяжелобольной, в машину его. Вот и вся их логика.　

Наши советские врачи В. Г. Попов, А. К. Головинский, В. Б. Бражников и другие ходили за немцами по пятам и доказывали, что многих, кого немцы намечали к вывозке, нельзя было трогать с места.　

Очень много здесь сделал Виктор Борисович Бражников, хорошо владеющий немецким языком и не нуждающийся в услугах переводчика. Высокая фигура, выразительное лицо и небольшая бородка делали Виктора Борисовича привлекательным человеком, а его свободная, независимая манера в обращении с немцами вызывала уважение к этому человеку, ничем не запятнавшему себя даже в исключительно трудную минуту жизни.　

^{Главный хирург Славянской больницы Виктор Борисович Бражников, бывший узник Рославльского лагеря смерти.}

Виктор Борисович Бражников — кадровый офицер Советской Армии. Мы с ним были знакомы еще в далекие довоенные времена. Он работал начальником медсанбата нашей дивизии. В начале августа 1941 года вместе с походным госпиталем, где лежало большое количество раненых, Виктор Борисович попал в руки немцев.　

Как хорошо владеющего немецким языком, командование одной немецкой части задержало его. Но и здесь он остался честным человеком. Знание немецкого языка он использовал для помощи русским людям, попавшим в беду. Не одна группа пленных при его содействии ушла в лес и стала активно бороться против фашистов. Весной 1942 года Бражников вновь готовил большую группу пленных к побегу. Казалось, все идет хорошо. Но в группе оказался провокатор. Побег не состоялся, а Бражникова арестовали.　

Шесть месяцев Виктор Борисович просидел в Рославльской тюрьме. Много пришлось перенести и пережить советскому врачу. Не один раз его вызывали на допрос. Прекрасное знание им немецкого языка, умелая защита без переводчика, независимость в обращении сделали свое дело, и его не расстреляли. Да и провокатор не имел доказательств и строил свое обвинение на предположениях.　

Бражникова из тюрьмы направили в рабочий лагерь, а в начале 1943 года он попал в наш госпиталь.　

В серый зимний день, когда в вестибюле нашего здания стоял густой полумрак, я увидел поднимающегося по лестнице худого человека, обросшего бородой, в порванной шинели. Он только отдаленно напоминал командира нашего санбата. Я невольно отошел в глубь помещения, чтобы не попадаться ему на глаза. Потом мне передали, что в комнате врачей он называл мою фамилию и просил помочь ему меня увидеть. Остаток дня и ночь я был сам не свой. Все это время тревожила мысль: кто сейчас Бражников? Свой или чужой?　

С такими мыслями, расстроенный, на другой день рано утром я столкнулся с Бражниковым на лестнице. Уклониться от встречи уже было нельзя. Виктор Борисович улыбнулся, дружески обнял меня, поцеловал и сказал:　

— Рад видеть вас живым. Пойдемте поговорим.　

Мы вышли из здания и пошли по лагерю. Долго ходили и вспоминали свою жизнь. Особенно много страшного рассказал Виктор Борисович о Рославльской тюрьме.　

Там над дверью одной камеры черной краской написано: ВКП. Туда сажали коммунистов и комсомольцев, но часто попадали люди, которые не были членами партии, но вели себя, как коммунисты. Камера эта всегда была настолько переполнена, что в ней нельзя было ни сесть, ни лечь. О питании арестованных никто не думал. Каждое утро оттуда вытаскивали трупы умерших в давке людей. И тот, кто туда попадал, мог выйти только на Вознесенское кладбище. Рано утром из этой камеры по нескольку десятков человек сажали в «душегубку» и отвозили на кладбище.　

В лагере было известно о «душегубке». Не один раз из окон госпиталя мы видели, как немцы выгружали из сероватой машины трупы и сбрасывали их в яму. Доходили до нас и рассказы «капутчиков» о какой-то адской машине. Но мы не знали, что это и есть «душегубка», как прозвало ее население. Но теперь, когда все это пришлось услышать от своего боевого товарища, сомнений в существовании и назначении такой машины не оставалось.　

Особая комната в тюрьме была отведена для допросов и соответствующим образом оборудована. Бражников сам был в этой комнате и видел длинные бичи, которыми глубоко рассекали человека, самые настоящие дыбы — все это немцы считали нормальным.　

После разговора с Бражниковым я перестал в нем сомневаться и предложил включиться в активную борьбу против фашистов.　

В апреле лагерь разгородили колючей проволокой на две части. Северо-западную его часть освободили от пленных. Зачем все это делалось, удалось узнать Бражникову, которого поселили в бараке инженеров. Оказывается, гитлеровское командование решило выселить из партизанских районов все местное население. Как видно, партизаны здорово донимали немцев.　

Фашисты рассудили так: если лишить партизанские отряды поддержки местного населения, то партизанское движение неминуемо затухнет. Фашисты обнаружили тут полнейшее непонимание сущности партизанской войны. Это и понятно. Ведь на протяжении многовекового существования немецкого народа у него не возникало партизанского движения, если не считать одного маленького партизанского отряда, существовавшего в XVI столетии и прожившего очень короткую жизнь.　

И теперь свирепыми методами фашисты решили свой план провести в жизнь. Вот через наш-то лагерь немцы и намечали вывозить на запад местное население, организовав здесь нечто вроде пересыльного пункта.　

Скоро к нам в лагерь потянулись целые обозы женщин, детей и стариков. Трудоспособных мужчин почти не было видно. Они еще раньше ушли или в леса — в партизанские отряды, или же были отправлены немцами в лагеря, в тюрьмы, а частью расстреляны.　

Лагерь гражданских, или пересыльный пункт, организован был большой. От пленных он отделялся только проволокой, да и охранялся-то одним полицейским. Установить общение с людьми не представляло значительного труда. Из пленных врачей туда направили В. Б. Бражникова, В. А. Короткова и некоторых других близких нам людей. Они нам помогли установить с населением нужный контакт.　

Сразу же с утра здесь, под открытым небом, шла проверка и сортировка собранных людей. Большая группа немецких офицеров допрашивала и проверяла каждого пересылаемого. Кто они?.. Что они?.. Откуда?.. Состав семьи?.. Есть ли родственники в партизанах?.. Не поддерживалась ли с ними связь?.. Такие и много других подобных вопросов сразу обрушивались на женщин, детей, стариков и старух. Тут же за столом располагалось и местное деревенское начальство — староста, полицейский. Если то или иное семейство не вызывало сомнений, выписывали особое свидетельство и семью направляли дальше на запад, обычно на поселение в более «надежный» район.　

Но на поселение отправляли только нетрудоспособных. С трудоспособными обычно решали по-другому. Всех работоспособных женщин, начиная с 15—16-летнего возраста, отделяли от семьи и отправляли на станцию, там их грузили в специальный эшелон и увозили на каторгу в Германию.　

Вот здесь-то мы и возложили на В. Б. Бражникова задачу — сколько возможно семей спасти от угона.　

Хорошо знавший немецкий язык, он интересовался судьбой каждой семьи. И бесстрашно вступал в спор с подполковником, руководившим всей этой операцией. Независимая манера Бражникова, его твердый и уверенный тон производили на немцев соответствующее действие. Где не могла помочь просьба, слезы, там помогал Виктор Борисович своей невозмутимой настойчивостью.　

Молодая женщина лет 24, Галина Пояркова, имела двоих детей: мальчика лет шести и девочку не больше четырех годиков. Все ее имущество заключалось в нескольких узлах. Немецкий фельдфебель записал ее в списки для отправки в Германию. Ей даже не разрешили попрощаться с детьми, сразу же повели и посадили в машину. Душераздирающий крик детей, плач Галины нимало не тронули фашистскую охрану.　

Виктор Борисович подошел к машине. Расспросил Пояркову и тоном, не допускающим возражений, приказал освободить ее и повел к подполковнику. Бражников показал на Пояркову и детей и потребовал не разлучать ее с детьми. Трудно сказать, что подействовало на подполковника гитлеровской армии: или прекрасное знание Бражниковым немецкого языка, или невозмутимое спокойствие, но его просьбу он удовлетворил. Подполковник потом подозвал к себе Бражникова и долго распространялся перед ним о немецкой какой-то особой гуманности, хотя спасена была всего одна семья, а десятки, сотни других безжалостно разлучались на наших глазах.　

Люди на пересыльном пункте находились в невыносимо тяжелых условиях. Стояла еще холодная, сырая погода, а располагаться приходилось прямо на земле, без всякой крыши. Разводить костры можно было только днем, ночью костры зажигать не разрешалось. Да и дров не было.　

Среди пересылаемых начались всевозможные болезни, быстро стал распространяться сыпной тиф, буквально косивший людей. Умирали, главным образом, дети до 12–13 лет. Трупы вывозили раз в три дня, вывозили на «огненных колесницах». А до этого мертвецы лежали здесь же, рядом со здоровыми.　

В лагерный госпиталь больных из гражданского населения не разрешали направлять, хотя пленные врачи и добивались этого.　

Как правило, эвакуированные должны были брать с собой продукты из дому. По инициативе лагерных рабочих на кухне им кипятили воду. Продуктов у значительной части переселяемых не хватало. Положение эвакуированных ухудшалось с каждым днем. Отправка шла медленно, а люди из новых районов все прибывали и прибывали.　

Положительно негде было повернуться.　

Кипучую деятельность развернул начальник полиции Макаров. Он со своей плеткой старался навести порядок. Нередко его голос раздавался по местному лагерному радио.　

— Граждане выкурированные… — громко кричал он. Слово «эвакуированные» оказалось трудным для его произношения и он выговаривал его по-своему. В его же устах оно как нельзя полно отражало настоящее положение несчастных. Фашисты их действительно выкуривали с родных мест. Каждый пленный, слушая речь неумного немецкого цербера, невольно улыбался. Но смеяться открыто над «начальством» было не безопасно.　

Рассказы прибывающих были один ужаснее другого. Говорили неохотно, с опаской, но все говорили одно, что немцы сжигали целые районы, не говоря уже об отдельных селах или деревнях. Там же на месте расстреливали семьи партизан и всех подозреваемых в связи с партизанами, не жалели детей, стариков и старух. Продовольствие и скот забирали себе.　

Однако самое ужасное было впереди. Очень скоро пересыльный пункт был превращен в настоящий невольничий рынок.　

Говорят, рабство давно отменено, утверждают, что в наше время торговать людьми нельзя. Чепуха! Вздор! Кто был в начале 1943 года в Рославльском лагере, может подтвердить, как немецкие фашисты торговали живыми людьми. Отношение немцев к славянам даже не может быть сравнимо с отношением американцев к неграм в XIX веке. Что там Бичер-Стоу со своей «Хижиной дяди Тома»!　

Людей продавал подполковник немецкой армии Иоган Фичер, а в продажу шел любой человек, поступивший на пересыльный пункт. Покупать, конечно, мог только ариец, то есть чистокровный фашист.　

Ежедневно фашистские мерзавцы приходили на пункт и выбирали себе служанку, уборщицу или няню, а то и наложницу. Они могли купить девушку или женщину и оставить ее здесь, могли купить и для отправки в Германию. Плати только денежки. Как немцы тогда говорили: надо уплатить «комиссионные».　

И покупали сравнительно недорого. Девушка 15–16 лет стоила от 30 до 60 марок. Женщина от 25 до 30 лет — 40 марок. Не важно, если у женщины дети, семья. Для фашистов семья ничего не стоила. Они разлучали понравившуюся им женщину с детьми, оставляя детей на произвол судьбы.　

Однажды на пересыльный пункт пришла большая группа немцев, среди которой выделялся подполковник, затянутый желтыми ремнями, в ярко начищенных сапогах, замшевых перчатках, со стеком в руке. Он важно ходил по лагерю, играя стеком. Офицеры его свиты внимательно рассматривали людей и отбирали молодых девушек. Подойдут к группе, заметят сравнительно хорошо сложенную девушку или женщину, сейчас же выведут ее. Тут же производили осмотр. Осмотрят со всех сторон, заставят открыть рот, потрогают своими грязными пальцами зубы, ощупают груди, мышцы на руках, на ногах, и все время что-то оживленно обсуждают на своем языке.　

Если девушка отвечала их «требованиям», ее отводили в сторону и тут же сажали в закрытую машину. Ни плач разлученных людей, ни просьбы — ничего не помогало.　

Среди переселенцев своей неутомимой энергией отличалась одна девочка лет 15. В лагерь она попала с матерью, бабушкой лет 70 да двумя младшими сестренками. Мать болела и не могла даже подняться. Все лежало на девочке-подростке. И она как-то успевала и мать горячей водой напоить, и бабушку накормить, и о сестренках позаботиться. Но Вера — так звали девочку — не унывала. Ей помогали пленные лагеря. Старался помочь ей и Бражников. Под предлогом болезни матери он отстоял Веру от посылки в Германию и добился того, что ей уже выписали проходное свидетельство для отправки в Мстиславль на поселение. Ждали только попутную машину.　

И вдруг ее увидел подполковник.　

— Ком, ком! — закричал фашистский офицер и начал манить Веру пальцем к себе. Поняв, что зовут ее, она подошла к немцам. Один из фашистов схватил подростка, снял с нее шубку и перед немцами предстала по существу еще девочка: с растрепанными косичками, еле заметными очертаниями грудей, еще не развитыми по-настояшему, в коротеньком платьице. Девочка заплакала и стала что-то объяснять.　

Немцы, не обращая внимания на плач, ощупали ее всю и закричали: «гут», «гут». Фашистский подполковник бросил несколько слов солдату, и тот потащил ее к машине. Вера отчаянно закричала, обхватив голову руками. Подошел Бражников и обратил внимание подполковника на тяжелое положение семьи Веры и попросил не трогать ее. Но подполковник досадливо отмахнулся от него, что-то отрывисто выкрикнул, как бы недовольно пролаял по-собачьи. Бражников отправился к начальнику пункта и пытался убедить его в бесчеловечности поступка. Но тот беспомощно развел руками и заявил:　

— Комиссионные деньги уже получены. Бесполезно протестовать.　

Потом Бражников выяснил, что фашистские офицеры комплектовали для своих солдат дом терпимости. Вера была куплена туда же. Дом терпимости — коммерческое предприятие, а подполковник являлся одним из его пайщиков и, надо думать, получал немалый доход от такого заведения.　

Протесты, просьбы обреченных — ничего не помогало. Веру и многих ей подобных немцы отдавали на утеху солдатам. Вот как вели себя фашистские мерзавцы в Рославльском лагере весной 1943 года! Так не всякий колонизатор вел себя в завоеванных странах даже в прошлые века.　

Отбор русских людей на германскую каторгу, в услужение к немцам, в дома терпимости происходил весь апрель и май. Одна сцена была страшней другой. Лагерь эвакуированных превратился в место ужасов и несчастий. Много, очень много людей было разлучено со своими семьями, отправлено в Германию на работу или же продано немецким солдатам и офицерам на насилие и забаву. Видя ужасы и страдания нашего русского населения, весь лагерь пленных ни о чем другом не мог ни говорить, ни думать. Пересыльный пункт и дела в нем — вот что занимало помыслы советских людей.　

С помощью Бражникова нам удалось некоторых пленных пристроить к гражданскому населению. Мужчин среди гражданских почти не было. Только изредка мелькнет среди женщин какой-нибудь старичок. Федор Поспелов нашел знакомых из района, где он жил в примаках, и с их помощью переоделся в гражданское платье. Пользуясь отсутствием деревенского начальства, Бражников занес его в список, благо и бороду он себе отрастил большую, и Федор был вывезен из лагеря как эвакуированный.　

Поспелову мы дали задание, которое не один раз давали многим своим людям: связаться с партизанской группой и попытаться связать ее с нами.　

Выехал из лагеря и Семен Логинов. Семену с его большой черной бородой на вид было не меньше 50 лет, хотя он и имел только 35 лет от роду. Семен договорился с одной молодайкой, она подобрала ему костюм, и под видом ее отца Бражников записал его в список, и он также поехал на запад.　

Только к июню пересыльный пункт опустел.　

Видя муки и страдания русского народа, мы как-то мало говорили и про военные дела. На фронтах было затишье. Но немецкие газеты опять трубили о предстоящем летнем наступлении. Однако лето уже было в разгаре, а наступления все не было и не было. Еще усиленней пленные заговорили об ослаблении гитлеровской военной машины, о невозможности ее нового наступления. Такие разговоры радовали нашу группу, и мы всячески их поддерживали.