Есть всем и все время страшно хотелось. Я не знал ни одного дня в лагере, когда бы не думалось о хлебе. А ведь мне часто перепадала двойная «пайка» хлеба. Что же чувствовали люди в общем лагере, особенно в дни больших морозов, когда еще не было землянок?　

Но с первых дней плена люди стали приспосабливаться и искать для себя все, что можно съесть. С работы пленные обязательно приносили в лагерь кто хлеб, кто консервы, кто полено дров, а кто и охапку соломы, которая заменяла постель.　

Раз команда пленных на станции разгружала только что прибывший эшелон. Запах стоял хлебный. В больших ящиках, переворачиваемых пленными, были, очевидно, галеты. Косицкий взвалил себе на плечо и понес тяжелый ящик. Выходя из вагона, он «оступился», ящик ударился об рельсы и рассыпался. Во все стороны посыпалось печенье. Все бросились набивать карманы. Не удержалась и немецкая охрана. Гитлеровцы вообще не могут устоять перед искушением. Пленные же соревновались в изобретательности: как вскрыть упаковку, как взять побольше печенья, чтобы принести в лагерь своим товарищам.　

Около главных бараков в лагере открылся своеобразный базар. Здесь можно было купить все, что угодно. Хлебная порция в 200 граммов — вот мерило стоимости. На деньги хлебная порция стоила 30, а потом доходила и до 100 тогдашних рублей. Но денег-то пленным негде было взять. Больше всего шел обмен, обычно про деньги и не вспоминали. На базаре «торговали» положительно всем. Хлеб, печенье, консервы, мясо, конфеты, гимнастерки, брюки, шинели, даже часы — все можно найти и купить здесь. Некоторые выносили сюда свою порцию баланды с «петушком» и старались ее променять хотя бы на несколько немецких сигарет или на одну закруточку русского табачку.　

Кое-кто ухитрялся принести с работы из города даже водку, а то и бутылку самогонки. Находились «коммерсанты», которые отправлялись в госпиталь торговать чистой водой. За глоток воды из фляги брали по 25–30 рублей. Правда, спекуляция водой в госпитале скоро была замечена, и по настоянию таких врачей, как Попов, Федоров, Головинский, коммерсантов стали строго преследовать за такие дела сами пленные. Да и мы старались завезти в госпиталь побольше воды, чем сразу ликвидировали торговлю ею.　

«Базары» пришлись фашистам не по душе. Время от времени комендант с полицейскими организовывали облавы и разгоняли такие базары. Один, два, три, даже десять полицейских еще особой роли на базаре не играли и существенного вреда принести не могли. Полицейские в одиночку — простые продавцы или покупатели и наиболее активные сотрудники местного «казино», то есть заядлые игроки в «очко», другой игры они не признавали.　

Когда же появлялось 50–70 полицейских под начальством Макарова или его помощника да еще усиленные 5–7 немцами-автоматчиками, тогда базар начинал волноваться. В таких случаях торжище оцепляли. Оставляли лишь небольшие «ворота», где становился начальник полиции со своими приспешниками, и начиналась расправа. Пленных с базара выпускали небольшими партиями. Сначала тщательно обыскивали. Все наиболее ценное отбиралось, и это становилось достоянием полицейских и немцев. По распоряжению Макарова некоторым отвешивались здесь же удары плеткой. На такое дело полицейские не скупились. После облав полицейским попадала богатая добыча. Особенно любили принимать участие в таких облавах «ученый» комендант Кунц, гестаповцы Дидман и Миллер. Они в таком случае львиную долю конфискованного оставляли себе. А отбирали не только часы, водку, но даже обмундирование. Ничем не брезговали немцы.　

Особое возмущение пленных при этих облавах вызывали полицейские. Мало того, что полицейские являлись холуями фашистов, они еще были завзятыми мародерами, отбирали последнее у несчастных людей. Враждебное отношение к себе пленных полицейские чувствовали и на ночь в лагере не оставались, а уходили в свой барак, стоящий рядом с комендатурой под охраной конвойной команды, хотя тоже за проволокой. Были случаи, когда пленные, захватив полицейских в бараке, убивали их.　

Лагерь хорошо помнит два таких случая. В один барак вошел полицейский Костин и, желая показать там свою власть, закричал на одного пленного, который не встал, когда вошло «начальство». На Костина набросились сразу пять человек пленных и задушили его.　

Второго полицейского, Мартынова, отличавшегося садистской жестокостью, убили около барака поленом по голове. Обоих раздели и выбросили на «огненный обоз». Оба случая стали широко известны в лагере, да и в комендатуре знали об этом, но виновных не нашли. Да вряд ли их и искали. Ведь убиты-то не немцы, а предателями фашисты не очень дорожили.　

Весной 1942 года, кроме тифа, в лагере появилась дизентерия, началась цинга. Люди стали умирать от новых тяжелых болезней. В течение нескольких дней от страшного поноса человек полностью терял силы, и не было средств остановить свирепую болезнь, а результат один — смерть. Для больных дизентерией построили отдельный барак из самана. Откуда-то привезли соломы, глины и саманный кирпич изготавливали здесь же, в лагере, свои рабочие.　

Попадали туда многие, но оттуда редко кто выходил. Никогда не забыть мне смерти молодого инженера Ивана Никаноровича Карпухина. В марте перенес он сыпной тиф и, немного оправившись, искренне радовался наступившей весне. Он много строил радужных планов о побеге в леса, мечтал о встрече с семьей, а тут новая болезнь сломила его окончательно.　

В дизентерийный барак обычно никого посторонних не пускали. Мне же захотелось повидать Ивана Никаноровича. Несколько раз я ходил к нему, ободрял, помогал и питанием. Но, кроме хлеба и баланды, ничего у меня не было. И товарищи с работы тоже ничего не приносили.　

Просил я о помощи врача Владимира Ивановича Кутузова, но и Кутузов помочь не смог, хотя и делал все, что в его силах. В госпитале совсем не было нужных медикаментов. Карпухин так и угас на наших глазах.　

Страшно протекала и цинга. В лагерных условиях против этой болезни нет средств. Виталий Григорьевич Попов не раз просил немецкого врача привезти в госпиталь сосновых или еловых веток. Их привезли, наконец, но в таком смехотворно небольшом количестве, что помочь удалось очень немногим. И люди умирали сотнями.　

В лагерь начали возвращаться «зятьки», то есть те, которые глубокой осенью ушли в примаки. Теперь при очередной проверке населения в оккупированных районах, особенно с развитием партизанского движения, гитлеровские власти вновь забирали всех мужчин военно-активных возрастов, независимо от того, служили они в армии или нет, и отправляли всех собранных в лагерь. От таких «зятьков» в лагере мы узнавали о жизни и быте в оккупированных районах.　

Не сразу некоторые из примаков разговорились. Только присмотревшись к окружающим и разобравшись в людях, они нам рассказали о том, что происходило в селах и деревнях.　

Так, Михаил Резников, живший в примаках в одном из сел Мглинского района, рассказал нам о «новом» земельном законе.　

Новый земельный закон фашистские власти опубликовали в марте 1942 года. Входил он в силу для населения оккупированных областей немедленно. Текст нового закона публиковался во всех газетах, да, кроме того, немцы издали этот закон отдельной брошюрой. В лагере таких книжечек было много, но ими мало кто интересовался. Не до закона было.　

— Вся наша земля по этому закону, — рассказывал Резников, — теперь собственность немецкого государства. Право распределять землю принадлежит только немецким властям. Лучшая земля выделялась немецким князьям, графам, баронам, которые занимали высшие должности в фашистской армии и «заслужили» право на русскую землю. В деревне, где я жил, всю колхозную землю отдали немецкому генералу. Он прислал туда взвод солдат, и они заставляли крестьян работать.　

— Это что же, крепостное право вводится, что ли? — спросил Александр Бутенков.　

— Про крепостное право не объявлено, — отвечает Михаил, — понимай, как хочешь.　

— А что же с крестьянами будет, им-то дадут землю или нет? — задает вопрос Петр Суслов, сам крестьянин.　

— Крестьяне? — переспрашивает Михаил и после некоторого раздумья продолжает: — Видишь ли, немцы говорят, что русским тут делать нечего. Русские сюда пришли незаконно. Земли много в Сибири. Вот кончится война, и немцы обещают переселить русских в Сибирь.　

— Так крестьянам совсем землю давать не будут? — снова спрашивает Суслов.　

— Русским крестьянам обещают давать, землю, — говорит дальше Резников, — только не всем. Тут долгая история. Если русские крестьяне хотят получить землю, то им надо ее заслужить. Только те, кто во время войны будет помогать немцам, получат десятины две. Да и то, если такая земля останется от немцев. Русские　крестьяне должны обрабатывать землю под наблюдением немецкого уполномоченного, — рассказывал дальше Михаил, — а если уполномоченный сочтет, что обработка идет не по правилам, то землю отберут.　

— Неужели колхозники мирятся с таким положением? — спросил Алексей Волков.　

— Нет, зачем же, — отвечает Резников. — Если бы крестьяне согласились с таким положением, не было бы политической проверки населения и мы не попали бы сюда. У нас почти все мужчины ушли в партизанский отряд, а остальных переловили и в лагерь отправили. В соседнем селе крестьяне убили старосту и немецкого офицера. Так три дня тому назад фашисты все село сожгли, а кого из жителей прихватили на месте — расстреляли. Да и с землей-то у немецкого Генерала ничего не получилось, — после некоторого молчания сказал Резников. — В районе появились партизанские отряды. Немцам скоро пришлось уходить несолоно хлебавши.　

Рассказы «зятьков» всех волновали. Многие сначала недоверчиво относились к их рассказам. Никак не укладывалось в сознании: русская земля, а хозяева, оказывается, немцы. Но когда сличили текст опубликованного нового земельного закона с рассказами пришедших влагерь, то перестали сомневаться.　

Наша группа не осталась в стороне от происходящих событий. Мы выпустили несколько листовок, в которых разъясняли фашистский закон и вновь призывали пленных к борьбе против немцев.　

Долгое время в лагерной полиции жил Генрих Самсель. Внешним своим видом он располагал людей к себе. Но пленные сторонились его, так как Самсель носил форму немецкого солдата и считался полицейским.　

В скором времени после прибытия в лагерь Генрих заболел сыпным тифом. Против всякого ожидания, его положили не в немецкий госпиталь, а в лагерный. Сперва многие удивлялись: как же так, немец и вдруг в лагере?.. И только когда Генрих начал поправляться, положение прояснилось. Самсель не немец, а поляк. Родом он из поселка Замбжинец, Венгеровского района под Варшавой. В немецкую армию Генрих попал по мобилизации, направлен был в вспомогательный отряд, там надели на него форму немецкого солдата и хотели заставить воевать за интересы немцев. Но Самсель надежд немцев не оправдал. Из вспомогательных войск его разжаловали и направили в лагерь полицейским.　

Однако и здесь Генрих пришелся не ко двору. Нести полицейскую службу он не захотел, о чем откровенно заявил коменданту. Комендант запросил свое начальство: что делать со строптивым поляком? А пока шла переписка, сыпной тиф свалил Генриха, и он оказался на нарах рядом с нашими друзьями.　

Около нар, где лежал Генрих Самсель, всегда толпились пленные. И когда в палате не было полицейских, особенно по вечерам, начинались дружеские, откровенные разговоры. Всем хотелось посмотреть и поговорить с поляком, узнать, что и как там, в Польше, как у них живут люди, как настроены.　

— Живем, — неопределенно отвечал Генрих на вопрос Алексея Крицкого. — Земли только маловато. Многим крестьянам приходится по найму работать. Как у вас говорят, батрачить. Приходится и на заработки в город идти. Только и там трудно, безработных много.　

— Значит, вы еще при капитализме живете. Ну, а колхозы-то у вас никто организовать не догадался? — спрашивал дальше Алексей. Но видя, что Генрих не понимает русского слова колхоз, поясняет: — Почему бы вам не организоваться и не работать сообща, как у нас, в колхозах?　

— Где же сообща? — улыбается Самсель. — У бедняков своей земли почти нет. Объединять ему нечего. А богатый хозяин в кооператив не пойдет. Ему не выгодно. Так на него бедняки работают, а в кооперативе самого гнуть спину заставят.　

— А ты чем занимаешься? — слышался вопрос.　

— Я крестьянин, но земли у отца мало, и я работал в разных городах поденщиком. Специальности у меня нет.　

— А почему ты к немцам пошел? Против русских стал воевать? — спрашивает Монов, рабочий госпиталя.　

— Мне с русскими крестьянами и рабочими делить нечего. Это паны натравливают поляков на русских. По мне пусть все мирно живут. Я против Советов воевать не хочу. Поэтому и здесь очутился. Пусть фашисты сами воюют. Я славянин, нас фашисты тоже не любят и за людей тоже не признают.　

— А что это за мобилизацию Гитлер в Польше проводит? Опять себе помощников собирает. Правда это? — вмешался Алексей Крицкий.　

— Правда. Я об этом знаю. Даже присягу принимать заставляют, а кто отказывается, тех в лагерь отправляют. Меня из вспомогательных солдат разжаловали за отказ принять присягу. Многие мои товарищи тоже воевать не будут.　

— А зачем форму полицейского носишь? Зачем в полицию пошел? — не утерпел рабочий с кухни Косицкий. Он часто бывал у нас. У Косицкого много друзей было в палатах и среди рабочих, санитаров госпиталя. Мы знали это и считали Косицкого своим.　

— Носишь. Тебя заставят, и ты наденешь, — не сдавался Самсель. — Разве я по своей охоте полицейским стал? Сказали: не захотел воевать, все равно будешь нам помогать. Я ношу полицейскую форму, это верно. А скажите, кого из пленных я ударил, кому плохо сделал? Никому.　

Генрих рассказывал о своей родине, о том, что фашисты покрыли всю территорию Польши такими же лагерями, как и на оккупированной части Советской страны. В подобные лагеря гитлеровцы отправляли всех честных поляков.　

Эти беседы сводили на нет человеконенавистническую фашистскую пропаганду, преследующую цель натравить одну национальность на другую.　

В скором времени пришел приказ об окончательном разжаловании Самселя, и его отправили в Польшу — в такой же, как наш, концлагерь, только для поляков.