Сучки из «Ледяных Ястребов»

Ирвинг: Эллингтон в Греции???

Ирвинг: Какого хрена меня не позвали

Эллингтон: В последний раз, когда мы путешествовали вместе, я проснулся от того, что ты лежишь со мной «ложечкой»

Льюис: Поза «ложечки» имеет потрясающую пользу для здоровья

Ирвинг: Ага, снижает уровень стресса!

Эллингтон: Ты был с голой задницей!

Джонсон: И готов поспорить, тебе это понравилось

Джонсон: Навеяло воспоминания о вашем тройничке

Эллингтон: Завались, старый хер. У меня хотя бы был тройничок

Джонсон: Я король тройничков

Ирвинг: Ага — ты, твоя левая рука и жалкая правая

О'Коннор: Я что, жил в танке???

О'Коннор: Когда это у тебя был тройничок с Ирвингом?

Джонсон: У кого-нибудь есть видео для шантажа?

Ирвинг: Не ври, тебе просто нужен материал, чтобы передернуть

Кроуфорд: Что за херня вообще происходит, парни?

Кроуфорд: Это уже новый уровень

Кроуфорд: Девушки это читают

Джонсон: Вот почему это должен был быть чисто мужской чат

Ирвинг: Не-а, это слишком смешно, чтобы лишать их такого удовольствия

Эшфорд: Впервые в жизни я согласен с Ирвингом

Рухнув на кровать, я нажимаю «ответить», прекрасно понимая, что он не отстанет, пока я не возьму трубку.

— Как она? — спрашивает Калеб вместо приветствия.

Мои губы сжимаются в тонкую линию; я смотрю на дверь своей спальни, зная, что она всего лишь по ту сторону коридора, но кажется, будто нас разделяют сотни миль.

— Не лучшим образом.

Его вздох такой глубокий и бесконечный, что я начинаю опасаться, как бы он там не сдулся, как воздушный шарик.

— Картер знатно по ней проехался. Когда ты в последний раз ее видел?

Мне даже не нужно находиться рядом со своим лучшим другом, чтобы знать: он сейчас в разочаровании зарывается пальцами в свои светлые волосы — такого же оттенка, как у Айви. Как только мы закончим разговор, он наверняка найдет какую-нибудь вечеринку, чтобы напиться и отключить мозг.

— Месяца два-три назад, — он делает паузу. — И то не по ее инициативе. Я заявился к ней на работу.

— Бьюсь об заклад, это прошло на ура.

— На самом деле, она даже не откусила мне голову.

Я лежу неподвижно ровно две секунды, а потом вскакиваю — мне просто необходимо ходить туда-сюда. Для обычной квартиры, комнаты здесь астрономически огромные, что, впрочем, отражается и на ценнике. Не то чтобы деньги были проблемой для Калеба или для меня, но масштаб все равно поражает.

Впрочем, этот вид стоит каждого цента. Каждый вечер через панорамные окна от пола до потолка мы можем наблюдать сияющий горизонт центра Денвера.

— Это на нее не похоже, — говорю я после того, как на линии повисает долгое молчание.

Обычно Айви остра на язычок, дерзка и полна колкостей, жалящих, как змея.

— Да, не похоже, — тихо отзывается он.

Сейчас вообще ничто не кажется похожим на нее, но я не озвучиваю это вслух. Какая-то часть меня чувствовала бы себя предателем, поделись я этим с Калебом.

Картер изменил ее, сделал униженной, блеклой копией себя самой. Словно он вошел в ее дом и просто выключил весь свет.

Раньше, на кухне, стоило мне отстраниться, как она тут же сжалась. Опустила глаза, голос стал тихим, даже плечи ссутулила. В тот момент Айви пыталась стать невидимой, настолько маленькой, насколько это вообще возможно — а ведь раньше она была живой, громкой и заполняющей собой все пространство.

Она входила в комнату и начинала сиять.

Ее энергия была заразительной, чем-то таким, от чего невозможно оторвать взгляд, даже если попытаешься.

Он отнял это у нее.

Украл.

Знай Калеб всю глубину того, насколько сломлена Айви, он бы в ту же секунду сел на обратный рейс. И как бы сильно мне ни хотелось ей помочь, этот путь она должна пройти сама. Ей нужно вернуть себя, потому что та девушка, что сейчас сидит в той комнате — это точно не Айви.

Словно наши мысли настроены на одну частоту, он выпаливает:

— Я возвращаюсь.

— Не думаю, что это то, что ей сейчас нужно.

Он фыркает.

— Это моя сестра. Будто ты лучше меня знаешь, что ей нужно.

Я резко останавливаюсь и поворачиваю голову к двери спальни, словно пытаясь пронзить взглядом дерево и увидеть кровать, на которой она лежит.

— Обещаю, я буду рядом, если понадоблюсь, и присмотрю за ней. Но никому не станет легче, если ты примчишься и начнешь душить ее гиперопекой.

— О, как мудро с твоей стороны.

Сарказм, сквозящий в его голосе, не остается незамеченным.

— Да ладно тебе, подумай сам. Картер явно ее контролировал. Люди не перестают общаться с семьей в одночасье, если ничего не случилось. Почему бы тебе просто не дать ей пару дней прийти в себя? И если ей действительно не станет лучше, я сообщу тебе, и ты вернешься.

Он молчит. Шум толпы, объявления о посадке и помехи в телефоне заполняют тишину. Наверняка он набрал меня в ту же секунду, как шасси самолета коснулись взлетно-посадочной полосы. Айви для Калеба — это все. Он всегда оберегал ее, хотя, как по мне, порой его опека переходила границы. Именно поэтому я настаиваю на том, чтобы он не возвращался.

Или настоящая причина в другом? шепчет внутренний голос.

Отмахнувшись от этой мысли так же, как я делаю с любой другой, выходящей за рамки дружбы с Айви, я прочищаю горло, и этот звук выводит Калеба из ступора.

— Обещаешь сказать, если я ей понадоблюсь?

— Абсолютно, положа руку на сердце.

В трубке раздается его тяжелый вздох.

— Ладно, но как только она скажет, что я ей нужен — я прилечу.

— Меньшего я и не ждал. Именно поэтому она не просила тебя вернуться.

Он издает короткий смешок.

— Окей, возможно, я бываю немного...

— Удушающим? — сухо подсказываю я.

— Я собирался сказать «защищающим», придурок, но да, как скажешь.

Я не сдерживаю фырканья.

— Черт, кажется, какая-то цыпочка меня узнала. Мне пора. Держи меня в курсе и скажи Ви, чтобы позвонила, как только проснется!

— Обязательно. Удачи с фанаткой.

Завершив звонок, бросаю телефон на кровать и падаю рядом. Закидываю руку за голову, но тут же морщусь. Опухоль на руке спала после того, как я приложил лед, но из-за синяков она выглядит просто ужасно жутко.

В одном Айви была права: мне повезло, что сейчас межсезонье. Увидь Тренер мою руку в таком состоянии — у него бы крышу сорвало. Как сказал бы Эшфорд: в нем бы проснулся бык и пошел на таран.

Айви никогда не должна узнать о том, что Картер наговорил сегодня. Никогда. И я искренне надеюсь, что у Фелисити хватит совести держать язык за зубами, хотя что-то мне подсказывает, что не хватит.

Они с Айви были неразлучны со времен колледжа. Поверить не могу, что она пала так низко, предав ее. Впрочем, это меня не сильно удивляет. Фелисити слишком много раз пыталась ко мне подкатить за спиной у Калеба и Айви.

Наверное, мне вообще не стоит удивляться.

Беру с тумбочки ноутбук и открываю поисковик. Сам не знаю, зачем я это ищу, но я не хочу действовать вслепую и сделать только хуже.

— Боже правый, поехали, — бормочу я себе под нос и нажимаю «Поиск». От выпавших результатов брови ползут вверх.

Поиск

Вопрос: Как помочь лучшей подруге пережить расставание

Мои глаза бегают по экрану, пытаясь осознать хотя бы половину того бреда, что я читаю. Накрасить ей ногти на ногах? Сделать маски для лица? Купить новые туфли? Как все это должно помочь ей пережить предательство лучшей подруги и бывшего парня?

Зарычав от разочарования, я захлопываю крышку ноутбука.

Единственная здравая мысль, кочующая из статьи в статью: Айви нужно вернуть уверенность в себе. Вернуть свою искру. Но смогу ли я помочь ей с этим, или это ее личная битва?

Мне никогда не приходилось «возвращать искру». Не уверен, что она у меня вообще когда-то была. Многие говорят, что надо мной вечно висит грозовая туча. Впрочем, если бы вы выросли с такими родителями — или, точнее, с их полным отсутствием, — у вас бы тоже такая висела.

Оба моих родителя — хирурги, и притом чертовски хорошие. Поймите меня правильно, я горжусь их достижениями. Теперь, когда я вырос, я могу посмотреть на все, чего они добились, и признать: это стоило им колоссальных усилий.

Но как их ребенок, я ненавижу ту атмосферу, которую они создали для меня.

Они сделали наш дом таким же стерильным, как их операционные: холодным, лишенным эмоций и почти безжизненным. Именно поэтому я проводил так много времени у Эллингтонов, спал на кровати, которую купили родители Калеба и поставили в его комнате. У меня даже был свой собственный комод. Если кто и заслуживает родительских прав за мое воспитание — так это Эллингтоны.

Вот почему мы с К так близки: он мне больше брат, чем друг. А вот Айви... Я никогда не мог воспринимать ее как сестру, хотя и познакомился с ней, когда мне было семь, и мы постоянно были вместе.

Именно тогда моим родителям предложили работу в ультрасовременной больнице в Денвере, Колорадо, и они ухватились за эту возможность. Мы собрали вещи, покинули наш дом в Банффе в Канаде, и переехали в спальный район Денвера.

После этого на протяжении почти десяти лет родители летали обратно в Банфф дважды в год. То, как редко они брали отпуск, до сих пор приводит меня в ступор. Но я стараюсь не думать об этом, иначе реальность этих воспоминаний становится слишком ясной.

Мои родители не хотели ребенка.

Они не хотели меня.

Это читалось в каждом их взгляде, в каждом жесте.

Мне было девять, когда я впервые отправился в поход в Банффе.

Они отпустили девятилетнего ребенка гулять по тропе, кишащей медведями.

Они отчаянно пытались сделать меня самостоятельным с самого раннего возраста, просто потому что не хотели меня воспитывать. Если я не был у Эллингтонов, я сидел дома один: готовил себе ужин, делал уроки и проводил вечера в темноте, где единственным источником света был телевизор. Ждал, когда родители закончат очередную операцию, и задавался вопросом, почему мать не сделала аборт.

Да, возможно, иногда я кажусь холодным или замкнутым, но я не родился таким.

Родители, лишенные любви, растят детей, лишенных любви. И если бы не Эллингтоны, в моей жизни не было бы ни единой капли тепла. Я обязан им всем, потому что понимаю: я мог бы вырасти совершенно другим человеком.

Пронзительный вопль разрезает тишину квартиры.

Ужас ледяным якорем падает на дно моего желудка.

В мгновение ока я вскакиваю с кровати, распахиваю дверь спальни и вылетаю в коридор. Врываюсь в комнату Айви, тяжело дыша; мой взгляд лихорадочно мечется по комнате в поисках злоумышленника, но там... никого.

Простыни Айви перекручены между ног, сама она свернулась в тугой комок. Ее брови резко сдвигаются к переносице — это мое единственное предупреждение перед тем, как она издает еще один истошный крик.

У нее до сих пор кошмары?

Как по щелчку, срабатывает мышечная память. Я мягко сажусь на край кровати и кладу ладонь ей на спину, будучи готовым к тому, что от моего прикосновения ее тело напряжется еще сильнее. Ее дыхание учащается, губы приоткрываются для очередного крика, но я быстро ее опережаю.

— Птичка, — успокаивающе произношу я, поглаживая ее по спине. — Это просто сон, ты в безопасности. Я здесь, Птичка.

В ту же секунду, как мой голос доносится до нее, ее тело обмякает, а напряжение уходит, словно воздух из сдувшегося шарика. Но она не открывает глаз; она никогда их не открывает. Разбудить ее во время этих кошмаров невозможно. В детстве ее мама перепробовала все, но единственное, что ее успокаивало — это... я.

Я и понятия не имел, что кошмары до сих пор ее мучают. И что они настолько сильные.

Калеб спит как убитый, а учитывая, как яростно он защищает Айви, Серена тогда предложила не рассказывать ему о ночных кошмарах. Она решила, что он может отреагировать не лучшим образом, осознав, что только я способен ее успокоить.

И это было правильным решением. Я это знаю. Серена тоже.

Но Айви не знает. Она понятия не имеет, что с тех пор, как ей исполнилось пять лет, именно я вытаскивал ее из этих кошмаров.

Интересно, как с этим справлялся Картер?

Айви глубоко вздыхает; морщинка между бровями разглаживается, пока я продолжаю медленно, успокаивающе поглаживать ее по спине.

Глядя на девушку, которая заставляла мое сердце биться быстрее с той самой секунды, как я впервые увидел ее маленькой девочкой — когда еще даже не понимал, что значит, когда сердце замирает в присутствии девчонки, — я осознаю: я не смогу остаться в стороне. Сделать шаг назад будет невозможно. Меня всегда будет к ней тянуть.

Мое сердце росло вместе с Айви: от невинной детской влюбленности к одержимости, затем к подростковому вожделению. А сейчас я не могу не признать, что это превратилось во что-то совершенно иное, всепоглощающее. Даже после стольких месяцев в разлуке, стоит нам только оказаться в одной комнате — и это невозможно отрицать. Это притяжение... это напряжение.

Его не проигнорировать. Я просто отказываю себе в возможности его прожить и продолжаю тонуть в тяжелой, постоянной жажде.

Ее светлые волосы рассыпаны по подушке; аромат ее лавандового шампуня заполняет мои легкие. Только когда она вот так спит, я позволяю своим мыслям пересечь ту черту, которую сам же провел на песке еще в старшей школе. В ту самую ночь, когда мы оба были пьяны, полны смелости и ослеплены этим магнетическим притяжением, тянущим нас друг к другу.

Я закрываю глаза, прекрасно понимая, что Айви — хочет она того или нет — скоро выебет мне все мозги. А та граница, которую я так отчаянно и глупо выстраивал годами, пройдет самую жесткую проверку на прочность.

Мне удавалось держать хоть какую-то дистанцию только потому, что наши пути разошлись. Я получал свою дозу Айви Эллингтон через соцсети и рассказы Калеба. Как наркоман, собирал любые крохи, какие только мог достать.

Но теперь все иначе.

Она будет жить здесь, спать в кровати по ту сторону коридора. Ее запах пропитает мою душевую, ее голос будет встречать меня каждый день. Одно ее присутствие будет сводить меня с ума и дразнить будущим, о котором я никогда не позволял себе фантазировать, потому что оно невозможно.

Как я смогу помочь Айви найти себя, если в процессе рискую потерять себя самого?

Потому что теперь, когда она здесь, когда я вижу, как сильно ей нужна помощь, когда она на расстоянии вытянутой руки — как я смогу скрыть от нее то, что я любил, люблю и всегда буду безумно в нее влюблен?

Даже зная, что рискую разбить себе сердце; даже зная, что могу вылечить ее после одного мудака лишь для того, чтобы увидеть, как она уходит к другому — я не могу отступить. Я никогда не мог сказать «нет» Айви.

Только не этой девушке с добрыми голубыми глазами и душой, которая кажется потерянной половиной моей собственной.