32 непрочитанных сообщения

Я должна быть счастливой.

Должна чувствовать эйфорию, радость, но все эти чувства погребены под удушающим покрывалом ужаса. Кажется, я даже не чувствую грусти, только усталость. Такую бесконечную, глухую усталость. И как бы сильно я ни старалась от нее избавиться, она продолжает душить меня, пригвождая к месту так же, как это делал он, и отказываясь убирать свои когти, пропитанные страхом.

Все кажется отравленным.

Прошлая ночь с Маттео была самой волшебной в моей жизни. У меня есть друзья, которые меня обожают, работа, которую я люблю, и все же, проснувшись сегодня, я чувствую себя настолько глубоко несчастной, что мне становится стыдно за свою неблагодарность.

Стыдно за то, что, несмотря на то что в моей жизни все идет как надо, я позволяю тому, что случилось больше десяти лет назад, медленно меня убивать. Стыдно за то, что не могу это отпустить; стыдно за то, что мой разум словно застрял на бесконечном повторе, прокручивая воспоминания, как заезженный сериал.

Сегодня мой день рождения. Я проснулась здоровой, с ровным дыханием, в то время как кто-то другой так и не проснулся. В то время как кто-то получил ужасные новости, а кто-то потерял близкого человека. Сейчас кто-то переживает худший день в своей жизни, а у меня день — прекрасный, но я не могу насладиться им в полной мере, потому что мой собственный мозг не дает мне двигаться дальше.

Я лежу в постели, слезы катятся по щекам уже целую вечность — хотя я понимаю, что прошло всего несколько минут. Маттео, мой сладкий, добросердечный, заботливый и любящий парень, сейчас внизу. До меня доносятся звуки: скорее всего, он суетится над каким-то сюрпризом ко дню рождения. Звуки долетают в его спальню, где я лежу.

И все же я не могу пошевелиться.

Я полностью парализована воспоминанием, которое не могу забыть.

Тело сковано, заледенело, словно мне снова восемь лет, и я лежу в той кровати...

Слезы не перестают течь.

Потому что воспоминание отказывается останавливаться.

Айви, 8 лет

Смешок пузырится в горле, и я быстро зажимаю рот рукой, пытаясь подавить звук. Моя лучшая подруга Сара прикладывает палец к губам, призывая к тишине, но даже в ее глазах пляшут смешинки, а губы подрагивают от сдерживаемого смеха.

Мэдди отрубилась в ту же секунду, как начался фильм, хотя и клялась, что ни капельки не устала. Сара предложила нарисовать ей цветочки на щеках, но мне показалось, что это как-то злобно.

Я не люблю, когда из-за меня кому-то обидно, поэтому придумала кое-что получше.

Мэдди проснется внутри подушечного форта. Если, конечно, мы не разбудим ее своим хихиканьем раньше времени.

Мы уже почти закончили. Нам удалось расставить стулья и подушки вокруг ее надувного матраса, и теперь мы пытаемся накинуть простыню поверх стульев, чтобы получилась крыша. Сара быстро набрасывает свой край на угловой стул, остается накрыть только последний — мой.

Я на цыпочках, затаив дыхание, подкрадываюсь к стулу и медленно натягиваю простыню, придавливая ее одним из наших кроссовок, чтобы не сползла.

Сделав шаг назад, мы с Сарой переглядываемся поверх форта, затаив дыхание: выдержит ли конструкция? И когда она не обваливается, я подпрыгиваю и победно поднимаю кулак, а Сара начинает пританцовывать на месте, забавно подергивая плечами. Плюхнувшись на наши матрасы рядом с Мэдди, мы с улыбкой даем друг другу пять.

Это первый день рождения, в который я по-настоящему счастлива.

Сара и Мэдди даже не подозревают, как много это для меня значит. Не подозревают, что, оставшись у меня с ночевкой в мой день рождения, они отгоняют монстра прочь. Пусть даже всего на одну ночь.

Я просто не могу перестать улыбаться. Щеки уже болят от того, как широко растянуты губы. Повернув голову, я собираюсь предложить посмотреть еще один фильм про Барби, но обнаруживаю, что Сара каким-то чудом уже спит: рот приоткрыт, она тихо посапывает.

Полагаю, теперь я выбираю фильм.

На середине «Оторвы» я то и дело облизываю пересохшие губы, пытаясь хоть как-то их увлажнить. Я так сильно хочу пить. Начинаю искать воду по комнате, но нахожу только три пустые бутылки.

Уже за полночь. Все наверняка спят. Я просто быстренько сбегаю за водой и тут же вернусь.

Подойдя к двери комнаты отдыха, медленно нажимаю на ручку, стараясь быть как можно тише, прежде чем на цыпочках выскользнуть наружу и бесшумно подняться по лестнице. Оказавшись на верхней площадке, выглядываю и вижу, что на кухне и в гостиной пусто. Я с облегчением выдыхаю.

Я дохожу до середины кухни, протягиваю руку к дверце холодильника, и в этот момент вспыхивает свет. Я замираю, рука так и повисает в воздухе, дыхание застревает в легких.

— Айви.

От этого голоса по всему телу разливается такой лютый холод, какого не бывает у живых людей. Это холод, от которого кажется, что ты умираешь.

— И что мы тут делаем?

Он растягивает слова, и даже на другом конце кухни я чувствую этот до боли знакомый запах виски.

Нет. Нет. Нет.

Я была так близка, так невыносимо близка к тому, чтобы провести этот день рождения без него.

Что он вообще здесь делает в такое время?

— Айви! — рявкает он так, что я чуть не выпрыгиваю из кожи. — Не смей меня игнорировать, женщина.

К горлу подкатывает тошнота. Я не женщина, хочется закричать мне, я маленькая девочка!

— Айви, отвечай, когда я с тобой разговариваю!

Я не могу вымолвить ни слова.

Рот просто отказывается слушаться. Единственное, что шевелится — это мое тело, которое колотит так, словно меня бьет током.

Его рука тяжело опускается мне на плечо, и я вскрикиваю, но это была роковая ошибка. Резко развернув меня к себе, он нависает надо мной; его поросячьи глазки сужаются в узкие щелочки, когда он угрожающе цедит:

— Я предупреждал тебя о том, что будет, если ты перестанешь меня любить. Тебе стоит быть хорошей девочкой, Айви. Особенно сегодня. Наше время на исходе.

Что вообще значит «наше время на исходе»?

И слава богу! — хочу крикнуть я. Я ненавижу его прикосновения, ненавижу его голос, ненавижу его всего.

Особенно сегодня. Мне было так весело с Мэдди и Сарой. Я чувствовала себя нормальной. Как любая другая маленькая девочка, к которой приходят на ночевку подружки, и в чью спальню не пробираются страшные монстры.

Все, чего я хотела — это один-единственный день рождения... один день рождения, когда он не придет за мной.

Чем я вообще заслужила все это? Неужели я сделала что-то настолько ужасное, что в качестве наказания вынуждена терпеть, как его тело придавливает меня к полу?

Если бы я только знала, что именно я натворила. Если бы только знала, за что заслужила эту кару. Я бы все отдала, лишь бы исправить это, отмотать все назад.

Без лишних слов рука на моем плече начинает подталкивать меня в сторону лестницы, ведущей наверх, в спальни. Колени подкашиваются, когда он пихает меня вперед; слезы градом катятся по щекам, и меня охватывает настоящий, первобытный ужас. Я знаю, что сейчас произойдет. Знаю, что меня заставят делать, и я это ненавижу.

Ненавижу!

Пожалуйста, нет. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, кто-нибудь, остановите...

— Айви?

Мы с монстром замираем. Маттео стоит на самом верху лестницы и, часто моргая, смотрит на меня сверху вниз.

Облегчение затапливает мое тело с такой силой, что монстру позади меня приходится придержать меня, иначе бы я рухнула на колени.

— Иди спать, — рявкает монстр.

Но Маттео — мой Маттео — просто смотрит на меня, и я умоляю его о помощи. Не словами, я бы никогда не смогла, но я умоляю его глазами, заклинаю его хоть как-то это прекратить.

Озадаченный Маттео переводит взгляд с меня на монстра и делает шаг вниз по ступенькам:

— Что происходит?

— Не твое дело, пацан. Живо в постель.

Маттео вздрагивает от его тона. Никто, кроме меня, не слышит этого тона. Для всех остальных он — ангел, но на самом деле он дьявол во плоти.

— Н-но она же плачет.

Монстр, должно быть, видит беспокойство в его глазах, слышит тревогу в его голосе, потому что его маска мгновенно смягчается, сменяясь той приторно-доброй личиной, которую он приберегает для всех... кроме меня.

— Все в порядке, Маттео. Кто-то из девочек ее обидел, я просто пытаюсь все уладить. С ней все хорошо, видишь? — он берет меня за подбородок и заставляет поднять голову, чтобы посмотреть на него; на мгновение я вижу его натянутую улыбку и стиснутые зубы, когда он произносит: — Ведь так, Айви?

Глаза снова наполняются слезами. Я прекрасно знаю, что означает этот взгляд.

Всплывает еще одно воспоминание. Та ночь, когда я попыталась убежать, когда попыталась закричать... та ночь, когда я попыталась рассказать маме. Он приволок меня за шею обратно в комнату, швырнул через всю спальню и пообещал перерезать ей горло от уха до уха, если я когда-нибудь ей проговорюсь.

Мертвые девочки тебе уже ничем не помогут, не так ли, Айви? — сказал он тогда.

Судорожно сглотнув, я поворачиваюсь к Маттео и, ненавидя себя каждой клеточкой своего существа, киваю.

Я не могу ему солгать, но и заговорить тоже не в силах, даже если бы захотела. Мне слишком страшно.

Даже когда мои глаза умоляют его не оставлять меня с ним наедине.

— Иди спать, Маттео, — уже с нажимом произносит монстр.

Он делает один шаг ко мне, но я снова чуть ли не выпрыгиваю из кожи, когда монстр за моей спиной рявкает:

— Иди спать, пацан!

Глаза Маттео наполняются слезами; он переводит взгляд на лицо монстра, его нижняя губа дрожит, когда он бормочет:

— Пожалуйста, не заставляйте меня бросать ее, когда она так расстроена. Может, я смогу ее успокоить...

— Я не буду повторять дважды.

Первая слезинка катится по его щеке, когда он делает шаг назад, отступая наверх по лестнице.

Прости, Птичка, — читаю я по его губам.

Мы с монстром не шевелимся. Я не смею сделать даже вдох, пока мы не слышим щелчок закрывающейся двери в комнату Калеба. И в ту же секунду он резко разворачивает меня; так резко, что моя голова откидывается назад. Его ладонь с силой зажимает мне рот, а губы прижимаются к моему уху:

— Ты моя шлюха, а не его. Ты меня поняла?

Когда я не произношу ни звука, он сжимает мои руки так больно, что я вскрикиваю и выплевываю:

— Поняла!

Его хватка слабеет, но недостаточно.

— Вот и умница.

Он снова разворачивает меня, волоком тащит в гостиную и толкает на пол; толкает с такой силой, что из легких выбивает весь воздух.

Я едва успеваю сделать вдох, как его тело уже наваливается на меня сверху. Звон расстегиваемой пряжки ремня сливается с треском рвущейся ткани моих пижамных штанов с пони, пока он шепчет мне на ухо:

— А теперь будь хорошей девочкой и покажи, как сильно ты меня любишь.

И я снова «улетаю». Пока все это длится, мое тело бесцельно бродит по кухне, нарезая круги вокруг кухонного островка, в то время как звуки его приглушенного кряхтения и моих задушенных его ладонью криков заполняют гостиную.

Прямо подо мной мирно спят мои подруги. А наверху — Маттео и моя семья.

И никто не приходит меня спасти.

Никто никогда меня не спасает.

Он забирает мои окровавленные шорты, вытирает мне слезы и отправляет обратно вниз, в комнату отдыха, ожидая, что я буду вести себя как ни в чем не бывало. Как обычная маленькая девочка. Но он украл у меня детство еще в тот самый первый день, когда прокрался в мою спальню. Когда мне было всего три года.

Я бы так хотела умереть в тот день.

Опускаясь на надувной матрас и морщась от жгучей боли между ног, я думаю о том, что лучше бы я вообще сегодня не просыпалась. Лучше бы я перестала взрослеть, перестала дышать. Он не смог бы сделать мне больно, если бы я была мертва.

К моему удивлению, в комнату входит Маттео. Он шепчет мое имя в темноту, в его голосе слышится тревога... но он слишком опоздал. Я не хочу разговаривать. Больше нечего успокаивать, некого спасать.

В конце концов он закрывает дверь, решив, что я уснула. И мне действительно удается провалиться в сон, но по моим щекам все еще текут слезы, а во сне я вижу только одно: как бы я хотела не проснуться наутро.