Я слышу ее еще до того, как вижу.

Я всегда мог узнать Айви по одним лишь шагам. По тому, какие они легкие и стремительные, по тому, как она слегка покачивает бедрами при ходьбе.

За это лето она изменилась. Я и раньше замечал ее, и мне приходилось отгонять эти мысли, но теперь делать это становится почти физически больно.

Уж лучше вырывать зубы без наркоза, чем пытаться игнорировать свои чувства к Айви.

Скорей бы уже уехать в колледж.

Круто развернувшись, я прислоняюсь к перилам пирса спиной к озеру. Теперь мой вид это потрясающая блондинка, которая уверенно шагает ко мне, слегка покачиваясь. Шумная вечеринка по случаю выпускного на заднем фоне мгновенно перестает существовать.

Даже если бы сейчас наступил конец света, я бы смотрел только на нее.

— Привет, Птичка.

Айви икает:

— Приветик, Валенти.

— Веселишься? — поддразниваю я, покосившись на красный пластиковый стаканчик в ее руке.

Ее щеки заливает румянец, но я не уверен, от смущения это или от алкоголя.

Ей остается сделать всего шаг, но она умудряется споткнуться о собственные ноги. Оказываюсь рядом прежде, чем она успевает встретиться с настилом, и обхватываю ее за талию, ставя на ноги.

— Упс, — пьяно хихикает она.

Покачав головой, не могу сдержать ухмылку.

— Пойдем, Птичка, присядь, — говорю я, направляя ее к встроенной скамейке на пирсе.

Айви буквально плюхается рядом со мной; ее нога задевает мою, и знакомый разряд тока прошивает вены.

Мы оба поворачиваемся к озеру. Дом Джейка в этом году стал главной точкой сбора для всех тусовок; вполне логично, что мы приехали сюда на последнюю вечеринку после сегодняшнего выпускного.

Айви появилась где-то через час после начала. Калеб был не в восторге, но некоторые из ее подруг встречаются с выпускниками. Было бы несправедливо заставлять ее уйти, позволив остальным остаться.

Хотя, если бы Калеб сейчас увидел, насколько она пьяна, у него бы сорвало крышу.

Айви приваливается к моему боку и кладет голову мне на плечо. Я вытягиваю шею, но на берегу никого не видно — все, вероятно, ушли дальше или остались в доме. Тяжело сглотнув, поднимаю руку и обнимаю ее, позволяя прижаться еще ближе.

Говорю себе, что это просто чтобы она не упала.

Говорю себе, что в этом нет ничего такого.

Говорю себе, что не предаю лучшего друга.

Но врать самому себе сложно, особенно когда правда очевидна.

Тишина затягивается, но она из тех, в которых комфортно. Мне постоянно твердят, что я неразговорчив, но они просто не те люди. В правильной компании из меня легко вытянуть слова.

Например, с моей Птичкой.

Она всегда умудряется разговорить меня больше всех — на почетном втором месте ее брат. Рядом с ней я чувствую себя... свободным.

— Рад, что все закончилось? — шепчет она в прохладный ночной воздух.

Качнув головой, решаю ответить честно:

— И да, и нет.

Не отрывая головы от моего плеча, она смотрит на меня снизу вверх. И какое же это потрясающее зрелище, даже несмотря на затуманенный взгляд. Просто хотелось бы, чтобы она сейчас была абсолютно трезвой.

— Почему нет? — спрашивает она.

Сложно не заметить полные надежды нотки в ее голосе.

Она не зря надеется, но я не могу сказать ей, что единственная причина моей грусти — это она. Что я буду скучать не по блинчикам, которые ее мама готовит по субботам, а по ней, сидящей напротив меня за обеденным столом с такой сияющей улыбкой.

Она — солнце моей жизни, которое неизменно освещает все вокруг. А когда ее нет, становится так темно, что даже луны не хватает, чтобы хоть что-то разглядеть.

Каким будет колледж без моего солнца?

— Я рад, что уеду подальше от родителей и буду играть в одной хоккейной команде с Калебом.

— Но? — не сдается она.

Со вздохом обхожу правду стороной:

— Я буду скучать по твоей семье. Я всегда считал вас своими.

— Ох.

Голос Айви звучит так убито, что, когда она снова опускает голову, мое сердце дает трещину. Крепче прижав ее к себе, добавляю:

— И по тебе, конечно.

Она снова поднимает голову; тот самый полный надежды взгляд возвращается.

— Правда?

— Я знаю тебя с семи лет. Будет странно, если тебя не будет рядом.

— Мы все равно будем общаться?

Я улыбаюсь ей сверху вниз.

— Конечно. От меня так просто не отделаться.

Прикусив губу, Айви неуклюже ерзает, пока не усаживается на колени лицом ко мне.

— Маттео? — шепчет она.

Моя бровь взлетает вверх — она назвала меня по имени, — но тут я замечаю, как она на меня смотрит. Желудок ухает вниз, а сердце пропускает удар. Как можно одновременно с таким восторгом ждать того, что сейчас произойдет, и так же сильно этого бояться?

Айви делает большой глоток из своего стаканчика и со стуком ставит его на скамейку, скривившись так, будто высосала лимон. Откашлявшись, она выдыхает:

— Иисусе Христе, что они подмешали в этот пунш?

Потирая переносицу, я посмеиваюсь:

— Никогда не пей пунш на вечеринках. Это верный путь к катастрофе.

— Ну, теперь-то я это знаю, — тряхнув головой, она отмахивается от моих слов. — Мы отвлеклись.

Нет, пожалуйста, давай и дальше отвлекаться, — хочет взмолиться одна часть меня, в то время как другая шепчет: Скажи это, Птичка. Пожалуйста, скажи это.

Прочистив горло, она крепко зажмуривается, затем резко распахивает глаза и выпаливает:

— Я не хочу, чтобы ты уехал, не узнав, что ты мне нравишься, — вскочив на ноги, она начинает мерить шагами пирс, ее дыхание становится прерывистым и паническим. — И я знаю. Ты лучший друг моего брата, ты старше... Все эти факторы против нас, да?

Я молчу. Я бы ни за что не заставил себя согласиться с ней, потому что с радостью разнес бы все в щепки, если бы знал, что у нас все получится. Если бы мне не предстояло переехать на другой конец страны ради карьеры, которая, я знаю, может забросить меня куда угодно.

— Просто я это чувствую, понимаешь? И я не слепая, я замечаю, как ты на меня смотришь.

Мои глаза расширяются, но она бросается ко мне, отмахиваясь от невысказанных возражений. Я настолько высокий, что наши лица оказываются на одном уровне, хотя я сижу, а она стоит. Она кладет руки мне на плечи и умоляюще смотрит своими остекленевшими глазами.

— Я буду жалеть об этом до конца своих дней, если не сделаю этого, — шепчет она.

Это все предупреждение, которое я получаю, прежде чем она подается вперед и ее губы легко касаются моих.

Даже удар молнии не произвел бы на меня такого ошеломляющего эффекта.

Между нашими губами вспыхивает энергия — самый настоящий электрический разряд, но это все, что я себе позволяю. Всего лишь доля секунды экстаза, а затем я кладу руки ей на бедра и мягко отстраняю.

— Айви, — шепчу я. — Ты пьяна.

— И что?

— И то, что я не буду целовать тебя, пока ты пьяна.

Это не может быть нашим первым поцелуем.

— Но ты уезжаешь завтра утром в летний лагерь.

Мои губы сжимаются.

— Этого не должно случиться, — хрипло шепчу я. Не сейчас, хочу добавить, но заставляю себя промолчать.

— Но... — она отстраняется и вглядывается в мое лицо; кажется, этот момент ее отрезвил.

Это причинит ей боль, я знаю, но не такую сильную, как та, что сейчас рвет меня на части.

— Я не дура. И я не сумасшедшая. Это не игра в одни ворота... — шепчет она. Но когда я продолжаю молчать, ее лицо искажается, а во взгляде мелькает такое предательство, что мое сердце физически ухает в желудок.

Это не в одни ворота, хочу прошептать я.

Но я знаю ее. И знаю, какими для Айви станут ближайшие несколько лет.

Пыткой.

Отношения на расстоянии, постоянные звонки, где я буду ее разочаровывать, потому что у меня тренировка или задание. А потом что? Попрошу ее мотаться за мной по всей стране, пока я гонюсь за своими мечтами, и задвину ее жизнь на задний план ради профессионального спорта?

Она заслуживает большего.

Следующие пять лет проносятся в моей голове в одно мгновение, и в финале этой картины она меня ненавидит.

Все заканчивается хаосом. Все заканчивается ненавистью в ее душе. Все заканчивается агонией.

Может, я строю из себя мученика, может, спасаю нас от разбитого сердца. А может, я просто эгоист и хочу, чтобы она посмотрела мир, набралась опыта, чтобы, когда она снова придет ко мне, в ее сердце была та же абсолютная уверенность, что и в моем: мы созданы друг для друга.

Или, возможно, я просто до смерти боюсь получить ее, только чтобы потом потерять.

— Айви, — мягко произношу я. — Между нами ничего не может быть.

Я тщательно подбираю слова, но, в конечном счете, увидев боль на ее лице, понимаю, что совершил ошибку. Я хочу, чтобы мы подождали. Хочу, чтобы мы были вместе, когда перестанем быть детьми и сможем пронести это через всю жизнь.

Но думаю, мои следующие слова заставят меня потерять ее навсегда.

— Ты, Калеб и ваши родители — моя единственная семья. Ты это знаешь. Знаешь, что все, что у меня было из любви — это ваша семья, и я до смерти боюсь это потерять.

— Ты нас не потеряешь, — слабо и тихо отзывается она.

— Я не думаю, что хочу рисковать, — говорю я надломленным голосом, потому что это действительно меня ломает. Если бы Айви снова подошла ко мне и попросила быть с ней, я бы отдал ей свое сердце на блюдечке. Я могу отказать ей только один раз. Могу заставить себя пройти через эту пытку лишь единожды.

Поэтому впервые за все время нашего знакомства я лгу — и клянусь себе, что это будет последняя ложь, которую я когда-либо ей скажу.

— Я не хочу потерять дружбу Калеба. Он мне как брат... — сделав глубокий вдох, я выдавливаю из себя остаток фразы, хотя на вкус она как кислота. — Я не хочу этим рисковать.

Я бы рискнул всем на свете, кроме нее. Жизнь потеряла бы всякий смысл без нее — а именно это и случилось бы, будь мы вместе сейчас. В долгосрочной перспективе я бы ее потерял.

Ее глаза мгновенно наполняются слезами, нижняя губа начинает дрожать.

— Ты выбираешь Калеба.

Это не вопрос, но я выплевываю самое омерзительное слово, которое когда-либо слетало с моих губ:

— Да.

Не успеваю я это произнести, как она срывается с места и убегает. Мне требуются все мои силы, чтобы не броситься за ней.

В груди саднит, горло обжигает, а затем приходят рыдания.

Что я только что наделал?