Мудила: Айви, ну же

Мудила: Необязательно доводить до такого

Айви: Хватит строчить, засунь язык обратно в глотку Фелисити

Мудила: Просто поднимись и давай поговорим как цивилизованные люди

Айви: Возьми цивилизованность и засунь себе в задницу

Айви: А заодно проглоти терку для сыра

Ярость, подобной которой я никогда прежде не испытывала, выжигает изнутри, а жгучая горечь предательства придает рукам сил, пока я со всей дури раз за разом обрушиваю бейсбольную биту на машину Картера. И ору не переставая с самого первого удара. Плевать, какими проблемами все обернется. Уж лучше пройтись битой по его тачке, чем взлететь по лестнице и проломить им головы.

— Они знают! — надрываюсь я.

Знают.

Из горла вырывается глухой рык, скорее звериный, нежели человеческий. Резко развернувшись, я снова замахиваюсь и с очередным воплем опускаю биту уже на ее машину.

— Двуличная шлюха!

Никчемный, ленивый, нечистоплотный бывший с огромным самомнением? От него-то я как раз такого и ждала: какая-то часть меня давно готовилась к тому, что Картер перейдет физическую черту с коллегой. С той самой, из-за которой, как я с первого дня нутром чуяла, стоило переживать, пусть он и твердил об обратном.

К такому повороту я подготовилась.

Столько раз собиралась с духом, чтобы бросить жалкого, инфантильного манипулятора, вечно выставлявшего меня ненормальной, но каждый раз что-то мешало. День рождения, отпуск, Рождество, смерть кого-то из близких. Постоянно находилась ниточка, удерживающая меня рядом с ним.

Стоило увидеть, как он трахает ее в нашей постели, и первым нахлынувшим чувством оказалось облегчение. Два года отношений, а в тот момент я ощутила лишь долгожданное освобождение. Обрела свободу. Случившееся было слишком очевидным — теперь ни за что не запудрить мне мозги. Я своими глазами видела измену. Выставить виноватой меня уже не выйдет. Больше не получится сначала ранить, а потом путем манипуляций вывернуть все так, будто я должна просить прощения за задетые чувства — просто потому, что посмела прямо заявить о своей обиде.

А затем увидела, кого именно он трахает.

И все изменилось.

— Ах ты лживая, расчетливая сука! — визжу я, сокрушая битой ее фары.

Я поднимаю руки для очередного удара, приготовив новую порцию проклятий, но тут в поле зрения попадают чьи-то кроссовки. Повернув голову, я оступаюсь и замираю с занесенной над головой битой, поймав взгляд глаз цвета темного леса — тех самых, которые всегда неосознанно выискиваю в толпе.

Дыхание со свистом вырывается из груди. Боль, пульсирующая во всем теле, стихает, а сжигавший меня заживо пожар бесследно улетучивается.

— Маттео?

— Привет, Птичка, — тянет он, одаривая меня одной из редких улыбок, в которой сквозит лишь печаль.

— Что ты здесь делаешь?

Именно в этот момент я замечаю предмет у него в руке; глаза округляются от удивления, а грусть на лице парня сменяется лукавством. Играючи прокрутив в ладони монтировку, Маттео кивает в сторону разбитых машин.

— Помогать пришел, разумеется.

— Собираешься расколотить его тачку? — выдавливаю я сквозь нервный смешок.

— С превеликим удовольствием, — изгибает бровь Маттео, указывая на красную «Хонду Цивик», которую я уже начала крушить. — Я так понимаю, машина той самой коллеги?

— Откуда ты знаешь про коллегу? — изумленно отшатываюсь я.

В его глазах проскальзывает некая тень, но тут же воздвигается фирменная глухая стена Маттео Валенти — та самая неприступная крепость, которую я безуспешно пытаюсь взять штурмом с момента знакомства в пятилетнем возрасте; невидимые замки со щелчком встают на место. Махнув монтировкой в сторону парковки, он бросает:

— Калеб рассказал. Если это не коллега, тогда кто она, мать твою?

— Фелисити, — выплевываю я, и ярость обрушивается с удесятеренной силой.

Плечи Маттео напрягаются, зеленые глаза стреляют в сторону лифта у меня за спиной и возвращаются к капоту.

— Фелисити? Та самая...

— Так называемая лучшая подруга? Ага, она, — я не сдерживаю саркастичного смешка. — Честно, кто бы мог подумать, что она на такое способна? Уж я-то ни сном ни духом.

Маттео смотрит в упор; на лице читается то же потрясение и шок, что накрыли меня при виде разметавшихся по подушке безжизненных темно-каштановых прядей.

Фелисити из той породы девиц, с которыми бесполезно спорить. Либо по ее указке, либо скатертью дорога. Она безжалостно вцепится в глотку, требуя уважать личные границы, но тут же развернется и вытрет ноги о твои. Ради собственных прихотей она растопчет чувства, осыпая шпильками под видом комплиментов с милейшей улыбочкой на лице, а ты ничего не заметишь, пока на седьмом году дружбы стерва не начнет трахаться с твоим парнем.

Она настолько виртуозно манипулирует людьми, что умудряется из каждого вить веревки.

И я, как выяснилось, не стала исключением.

У Фелисити хватает недостатков, но я и подумать не могла, что она способна пасть так низко. Знай об этом раньше — ни за что не выложила бы ей все как на духу.

Маттео качает головой, трет переносицу, а затем, сделав глубокий вдох, расправляет плечи.

— Да пошло оно все.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как он со всей дури обрушивает монтировку на капот машины Фелисити, оставляя вмятину куда внушительнее тех, что удавалось сделать мне. Парень лукаво оглядывается через плечо.

— Ну что, Птичка, я единственный, кого загребут за вандализм?

Птичка.

Прозвище, которым называет меня с детства; то самое, значение которого наотрез отказывается объяснять, и от которого — несмотря на весь абсурд происходящего — до сих пор замирает сердце.

— И ты так запросто готов загреметь ради меня за решетку?

Вместо ответа Маттео с силой обрушивает монтировку на машину Картера.

Отмахнувшись от собственного вопроса, я фыркаю.

— Твоя правда. Да пошло оно все, — Маттео — взрослый мальчик и способен самостоятельно принимать решения. Если уж решил пойти на такое вместе со мной, это его право. Наставив биту на тачку Фелисити, я шиплю: — Это тебе за замашки властной стервы, — хрясь — и фара разлетается вдребезги, а звон бьющегося стекла звучит словно музыка. — А это за то, что предала меня в самый тяжелый момент, — удар выходит куда сильнее предыдущего: лобовое стекло покрывается густой сетью мелких трещин. — И это, дорогая лучшая подруженька, за то, что трахалась с моим парнем — конченой мразью! — с радостным воплем я выношу стекло со стороны водителя: оно разлетается на куски, щедро осыпая осколками сиденье.

Наверное, я кажусь совершенно чокнутой. В собственном смехе явственно слышатся истерические нотки, и тем не менее мне абсолютно, мать его, плевать.

— Попробуй-ка теперь сюда сесть, сука! — торжествующе провозглашаю я.

Смахивая катящиеся по щекам слезы, я оборачиваюсь, ожидая, что Маттео вовсю наблюдает за моим нервным срывом, однако его и след простыл.

Нахмурившись, я зову:

— Валенти?

Услышав приглушенное фырканье, я огибаю «Хонду» и обнаруживаю его на корточках у заднего бампера машины Картера.

— Я же просил называть меня Маттео, — бросает он.

— А я уже говорила, что нравится называть тебя Валенти.

Он поднимает невероятные темно-зеленые глаза, и от этого взгляда я прирастаю к месту.

— До этого ты назвала меня Маттео.

Я пожимаю плечами.

— Виноват явный эмоциональный кризис. Я была в шоке, а ты застал врасплох.

Уж кого-кого, а Маттео я ожидала увидеть в последнюю очередь — и уж тем более не думала, что он присоединится к акту вандализма. К тому же, каждый раз, когда его имя слетает с губ, внутри все сжимается. Эти чувства приходилось подавлять долгие двадцать лет, так что нет уж, я не стану называть его по имени, особенно сейчас, когда нервы оголены.

«Валенти» звучит безопаснее. Так к нему обращается брат. Фамилия служит лишним напоминанием: он никогда мне не принадлежал и принадлежать не будет.

Осторожно ступая, чтобы не напороться на осколки, усеявшие асфальт между тачками двух предателей, я заглядываю за багажник покореженной «БМВ».

— Кстати, чем ты там занимаешься?

— Засовываю картофелину в выхлопную трубу.

— Во-первых, весьма креативно, а значит, додумался ты явно не сам. А во-вторых, откуда, позволь спросить, у тебя взялась картошка?

Валенти усмехается.

— Обидно, что ты отказываешь мне в фантазии.

— Да ты себя-то вообще видел?

Маттео лишь хлопает глазами.

Нетерпеливо покрутив рукой в воздухе, призываю его продолжать.

— Давай, выкладывай, откуда у тебя картошка?

— Из дома.

— Ты притащил с собой картошку?

— Я много чего с собой притащил.

— Зачем?

Маттео поднимается и вытирает руки прямо о джинсы, ничуть не заботясь о грязных пятнах на ткани.

— Ради максимального урона.

Я удивленно приподнимаю бровь.

— Нарываешься на тюремный срок? — прищурившись, я заговорщицки подаюсь вперед. — Пытаешься воплотить в жизнь тюремные фантазии, Валенти?

Уголок губ Маттео едва заметно дергается, но он моментально давит улыбку и снова берется за монтировку.

— Думаю, мне очень даже пойдет оранжевый.

— Тебе что угодно пойдет. Но это не повод натягивать тюремную робу, чтобы кому-то что-то доказать.

— Значит, считаешь, мне пойдет что угодно, Птичка?

— Считаю, что даже енот выглядел бы чертовски сексуально, круша ненаглядную тачку Картера.

На скуле Маттео дергается желвак. Развернувшись, он шагает к своей машине и принимается рыться в багажнике.

Шумно выдохнув, я бросаю взгляд на лифт — единственный, ведущий к квартирам. В голове начинает лихорадочно крутиться одна мысль.

— Сукин сын, — проверив время на телефоне, я понимаю, что торчу на парковке уже добрых сорок минут. — Они не перестали трахаться, — меня накрывает жгучее негодование и новая волна безумия. — Даже не подумали остановиться!

Маттео в несколько широких шагов преодолевает расстояние между нами. Он сует мне в руки какой-то предмет, и, прежде чем успеваю сообразить, что это такое, резкий свист выходящего воздуха заставляет поднять голову.

— Режь только три, — невозмутимо заявляет Маттео, вонзая нож в очередную покрышку Фелисити. — Проткнешь все четыре — страховая возместит ущерб.

Глаза вспыхивают мстительным восторгом. Подскочив к тачке Картера, я издаю гортанный вопль и с силой всаживаю лезвие в резину.

— Кусок дерьма, инфантильный урод! — я выдергиваю нож: свист сдувающегося колеса слегка утоляет жажду мести. Но просто смотреть на раскуроченную машину уже мало. Повернувшись к Маттео, я выпаливаю: — А ты в курсе, что приходилось умолять его чистить зубы?

Маттео замирает на полувзмахе, когда лезвие находится в жалком сантиметре от покрышки Картера.

— Прости, что ты сказала?

— Приходилось упрашивать его почистить зубы. Порой доходило до двух-трех часов дня, а он так и не соизволял прикоснуться к щетке.

Маттео не отличается излишней эмоциональностью, он привык держать все в себе. Однако, глядя на его округлившиеся глаза и приоткрытый рот, я предельно ясно читаю мысли.

Я выставляю руку вперед.

— Осуждать мой жизненный выбор будешь позже. Сейчас они все еще кувыркаются, совершенно не парясь о том, что их застукали. Так что, как насчет того максимального урона, о котором ты говорил? Приступим? — в груди клокочет истерический смешок, но в нем нет ни капли веселья. — Если честно, вряд ли хоть что-то затмит осознание того факта, что моя лучшая подруга...

К горлу подступает желчь, обрывая фразу на полуслове: перед глазами стоит картина, как Картер нависает над ней, а так называемая лучшая подруга впивается ногтями в его спину, со стоном выдыхая имя моего парня.

— Кажется, меня стошнит, — сухо констатирую я, будто обсуждая сущую банальность вроде прогноза погоды.

И это единственное предупреждение, которое успевает получить Маттео, прежде чем сгибаюсь пополам, и меня выворачивает прямо на машину Картера.

На спину ложится теплая рука, затем кто-то заботливо убирает волосы с моего лица.

— Все хорошо, Айви. Пусть все выйдет.

Его голос, интонация — звучат так мягко, как никогда прежде.

По идее, я должна была бы сгореть от стыда. Представляю собой то еще зрелище, и все же во мне не осталось ни капли гордости, чтобы почувствовать неловкость. Внутри только горечь предательства — ядовитое осознание того, что два единственных человека в мире, которым доверилась, перед которыми обнажила душу, предали меня самым жестоким образом.

В ту ночь Картер изменился. Отношения и без того трещали по швам. Его показное очарование — та самая маска, с помощью которой заманил меня в свои сети, — постепенно спадала, но именно тогда он сорвал ее окончательно, обнажив внутреннее уродство.

В момент внезапного нервного срыва я во всем призналась Фелисити. Оба прекрасно знают, какую дикую боль я испытываю. Знают, как тяжело мне все дается.

Твою мать, меня сегодня уволили: настолько оторвана от реальности, что наделала кучу ошибок, которые уже никак не исправить. Я не сплю месяцами: стоит на секунду сомкнуть веки, как в памяти вспыхивают воспоминания — настолько жуткие, что не пожелала бы их ни Картеру, ни Фелисити.

Я едва держусь, цепляясь за последнюю тонкую ниточку.

Потеряла детство.

Потеряла рассудок.

Работу.

Лучшую подругу.

Парня.

Лишилась абсолютно всего.

Единственный, кому я еще могла позвонить, — Калеб, а значит, как следствие, и Маттео. Эти двое неразлучны, а стоит разойтись, как тут же начинают строчить друг другу сообщения. Клянусь, со стороны кажется, будто кровные родственники — они, а вовсе не мы с братом.

На смену тошноте быстро приходят слезы, хлынувшие непрерывным потоком. Колени подкашиваются, но Маттео успевает меня подхватить. Как и всегда, с самого детства.

Рыдания переходят в истерику — я прекрасно это осознаю. И убиваюсь вовсе не по Картеру, если уж начистоту. Из него вышел отвратительный партнер. Гораздо важнее, с кем именно он изменил. В голове не укладывается: зная, через какой ад я прохожу, они решили причинить еще больше боли.

— Как она могла? — шепчу я, едва узнавая собственный голос. — Она ведь в курсе. Прекрасно знает, как мне больно, — судорожно хватаясь за грудь в тщетной попытке унять ломоту внутри, я умоляю: — Пожалуйста, прекрати это. Просто заставь боль уйти.

Без лишних слов Маттео крепко прижимает меня к себе; от этого движения бита выскальзывает из ослабевших пальцев. Она со звоном падает на усыпанный осколками асфальт. Уткнувшись носом в его грудь, я нахожусь в таком отчаянии, что даже не задумываюсь о потекшей туши, которая вот-вот перепачкает белоснежную рубашку. Слишком разбита, чтобы замечать хоть что-то, кроме всепоглощающего горя, на ходу врезающегося в сердце, словно товарный поезд.

Почему все те, кто должен меня защищать, причиняют лишь боль?

Я даже не замечаю, как Маттео подхватывает меня на руки, и прихожу в себя, только когда он бережно усаживает на пассажирское сиденье. У него низкий изящный седан марки «Мерседес», поэтому парню приходится опуститься на колени. Не будь я в полном раздрае, обязательно отпустила бы шуточку по поводу того, что он стоит передо мной на коленях. Но, похоже, в последнее время разум не способен воспринимать ничего, кроме сплошной агонии.

Слезы застилают глаза с такой скоростью, что, сколько ни моргай, зрение отказывается проясняться. Пока Маттео тянется к ремню безопасности и пристегивает меня, красивое лицо расплывается и теряет очертания.

— Какой у тебя номер квартиры? — мягко спрашивает он.

— Тридцать четыре, — хрипло выдавливаю я сквозь икоту.

Он протягивает руку, большим пальцем смахивая одну из нескончаемых слезинок с моей щеки.

— Оставайся здесь, Птичка.

Дверь захлопывается. И прежде чем до меня окончательно доходит смысл его слов, уже смотрю сквозь лобовое стекло, как Маттео решительно шагает к лифту; в момент, когда створки смыкаются за его спиной, в чертах парня отчетливо читается свирепая жажда убийства.