Он входит и в восходящих интонациях говорит: «Приве-е-т!» Изредка он может быть усталым, или он раздражен и слегка зол на что-то, но это не его стихия, это быстро проходит. Когда он гуляет, у него все отлично. Это непреложное правило. И он – лесной человек. В лесу он в своей стихии – и летом, и зимой. Еще одна подростковая мечта – жить на природе в шалаше и играть лесной живности. Он играет на саксофоне не только на улицах и в электричке, он любит репетировать в лесу. Словом, Митя – человек открытых пространств. Человек движения. Антидомосед. Он может зависнуть разве что в гостях, он может спать на полу, в гамаке, на земле, в ботинках… А дома у него бессонница. Его гнездо – планета, он с раннего детства был такой. «Мой адрес не дом и не улица…» Он мог махнуть по чьему-то зову с севера на юг, с востока на запад и обратно.

С чего начался саксофон? Просто однажды меня позвали посреди родительского собрания – тогда я их еще не пропускала! – и сказали: «Вы же хотели, чтобы ваш сын учился в музыкальном классе? Появилось место. Вас может взять флейтистка, вы согласны?» Я была согласна, конечно же, а иначе зачем мы ходим в эту чудо-школу, одновременно обычную и музыкальную, в одном флаконе?! Зачем ездим с пересадкой на метро? Зачем эта долгая и, не скрою, мучительная дорога утром и вечером, с которой и начался мой артрит? Так вышло из-за наших кочевий по Москве, но что теперь об этом – попали сначала в детский сад, а он был булавочкой прикреплен к хорошей школе, вот и закрутилось. Но раз уж закрутилось в бараний рог, так пусть что-нибудь интересное из этого выкрутится, думала я…

Нашим первым музыкальным преподавателем стала истеричная Ася. Она проверила Митин слух, потом долго присматривалась к нему и вдруг воскликнула: «А знаете что?! Ему ведь пойдет саксофон!» Я вообще тогда далеко не загадывала, мне любая красивая перспектива ласкала воображение. Я восторженно поддакивала и записывала, какие нужно купить учебники по сольфеджио и нотные сборники. И вот эта поглощенность моментом, сулящим дивную, бодрящую новизну, вся эта прелестная суета вокруг семилетнего ребенка, конечно, ни за что не позволила бы мне задуматься о том, что в тот момент происходило. Вот так запросто, в кулуарном щебетанье, я, получается, выбрала Мите судьбу? Когда мы делаем важный выбор, мы никогда не знаем, что мы выбираем на самом деле.

«А что, если бы не музыка, ничего бы не случилось?!»

Этот вопрос разрывает меня, точнее, давно разорвал. Меня давно нет на самом деле, но все же вопрос этот окаянный доносится до Юлика вместе с моими слезами, ведь вода, как считают умные люди, несет информацию.

И хотя Юлик объявил запрет на чувство вины, прекратить этот уничтожающий меня процесс можно, наверное, только электрошоком. Поэтому он молчит, не знает, что делать, что говорить… Или знает?

– Если бы не музыка, НИЧЕГО бы не случилось. Ты понимаешь, о чем я?

В этот момент мне хочется держаться за его голос двумя руками, слепить из его слов комочек и положить туда, где у меня дыра вместо сердца.

Но сказать, что Ася была первым музыкальным учителем, – грешить против истины. Первым был Дима с ирландским акцентом. О нем – или много, или ничего, и вообще говоря, это целая дружественная мне семья, единственные коренные москвичи, которых я могу без всяких «но» и «если» назвать друзьями. И это единственная семья, в которой я дружила с каждым, кто в нее входил. Дима, Инна и их дочь Вера. В силу многообразия свойств и совместно прожитых впечатлений мне трудно выбрать, с чего начать свой рассказ о них. Быть может, с того, что Дима однажды упал с пятого этажа и остался жив и относительно здоров? Вообще здоровье у него было уникальное, учитывая, сколько ядов он принял за свою не очень длинную жизнь. Я кожей чувствую упреки в том, что меня и маленького Митю окружали персонажи употреблявшие, с тяжелой зависимостью… В оправдание могу сказать, что Дима был натурой не только полинаркоманской, но и полиодаренной. И при этом удивительно, просто неестественно лишенной всякого честолюбия и тщеславия. Он был художником в самом высоком смысле этого слова. Его акварели – мои любимые в современном искусстве, хотя никто о нем не знает. Акварель, смешанная с пастелью. А еще они с Инной были уличными музыкантами, ведь это удобно – одновременно играть и продавать картины. Тогда еще с ментами можно было договориться. Им даже можно было дарить акварели – если уж совсем повезет.

Ребята много лет играли в подземном переходе на Тверской, где в изобилии сновали иностранцы – о, золотое времечко! – и кто-то из них уловил тот самый ирландский акцент, когда Дима лабал Моррисона на расстроенной гитаре. А кто-то, напротив, признал в нем внешнюю схожесть с автором People Are Strange. Но таково уж было его свойство – он играл именно то и именно так, как юный меломан или, скорее, меломанка слышали своим внутренним слухом. И потому был похож сразу на всех рок-кумиров и сразу на всех членов печального «Клуба 27». Дима легко ловил чужую волну. В компании же он был неизменно дружелюбен и не умел сопротивляться ни человеку, ни пагубному веществу, будь оно в форме жидкости, порошка, дыма и бог знает чего еще.

Сколько он написал работ? Даже если не считать копии одного и того сюжета, то, наверное, десятки тысяч. Где они? Рассыпались безымянными по миру. Бывало даже: условием того, что работы покупают оптом, являлась анонимность. Потом картины перепродавались под другим именем. Впрочем, такой вариант художественного рабства считался большой удачей, и это была уже картина маслом в прямом, а не прибауточном смысле этого слова. Одну большую акварель Дима с Инной подарили мне. Я ее обожала! На ней был изображен таинственный уютный дом в теплых багрово-терракотовых тонах. Но после развода ее забрал себе Митин папенька. Долгая история… А другая картина украшает обложку моей первой книги. За редким исключением это все, что осталось.

Оставлял ли Дима автограф? Да, как все художники. Только вот нам, несведущим в живописи, эти элегантные росчерки и завитушки кажутся частью пейзажа. Но я, пусть и в немощи своей раструбить «по всей Земле во все пределы», прошу всех, кто однажды, идя по Тверской 90-х, вдруг решил купить акварель у уличных музыкантов – она на флейте, он на гитаре, – или был ею одарен с поводом и без, или просто запил вместе с ребятами… в общем, всех, кто знал Диму Р., талантливого и беспутного, прошу оглянуться на стену в своем доме – а что, если там висит маленький шедевр, сотворенный его легкой и никогда не дрожавшей рукой.

У меня до сих пор сохранилась нотная тетрадь, где Дима давал Мите нотные азы. Ася эти дивные самобытные рисунки прочесть не смогла, она сочла их неакадемическими. Но вскоре с ней случился какой-то нервный срыв, она на всех накричала и покинула нашу школу. Потом оказалось, что среди музыкальных мэтров, особенно признанных, это в порядке вещей: услышали не ту ноту или узрели неакадемическую закорючку – все! Вопли, истерика, расшвырянные пюпитры, избиение младенцев… И им это сходит с рук. Дети сначала плачут, а потом, когда вырастут, благодарят своих мучителей – дескать, больших музыкантов из нас сделали.

На это я отвечу выстраданным наблюдением. Не буду отрицать, что большой музыкант – это бесконечный труд и дисциплина. А порой и умение растолкать локтями конкурентов, чтобы тебя этим самым большим называли в народе. И вот как раз локти дитятке и тренируют эти разгневанные фурии. К музыке же как таковой, к таланту, к небесной материи сочинительства никакое насилие отношения не имеет.

Даже папаша маленького Бетховена, злобный пьяница, в итоге понял это…

Но оставим фурий и монстров! На смену взбеленившейся Асе-пророчице пришел Андрей Петрович, лучший из возможных учителей для ребенка, да и сам еще ребенок, студент консерватории. Но кто лучше студента поймет мальчишку! Вспоминаю Петровича и его матушку-концертмейстера Светлану свет Николаевну – и все существо мое превращается в благодарность. Меня нет, а благодарность есть! И правда, куда девается этот поток после нас… Может, проливается благословенным дождем над пустыней?

Наверное, музыка началась для Мити радостным возбуждением после того, как сыграл на первом концерте. Они были такие милые и уютные, эти концерты, проводились каждый месяц в малом школьном зале и назывались «Музыкальная шкатулка». Это была пока детская деревянная флейта, и исполнялись на ней немудреные мелодии про птичек и ежиков – «Петушок», «У дороги чибис», этюды и пьесы Пушечникова и Должикова. Но, быть может, музыка зародилась при первом недовольстве собой? Помнится, меня так поразило это внезапное самоедство у взрывного, активного, поглощающего реальность большими глотками ребенка. Шумного, заметного… В нашей школе при входе был пункт охраны, им руководила одновременно веселая и строгая дама в форме. «Я пришла за…» – начинались объяснения при входе. «Я знаю, за кем вы пришли!» – с сакраментальной иронией парирует блюстительница порядка. Митю каким-то образом знают все. Не только потому, что он артист по природе своей, он еще и сочинитель фэнтезийных сюжетов, неугомонный адепт динозавров, биониклов, аниме и, конечно, пиратов – спасибо Джеку Воробью со товарищи. «Вся школа знает, что Дима любит пиратов», – подняв бровь, сообщила мне замдиректора школы и по совместительству мама одноклассника, который так угадал с пиратским подарком на Митин день рождения.

– У вас ребенок индиго! – с легким страхом и восторгом поведала мне однажды наша юная соседка по маршрутке.

Митя ей минут тридцать вещал, а точнее, импровизировал на тему звездных войн, летающих замков, Дарта Вейдера, Наруто, кибер-эльфов, катан и далее по всему своему сказочному пантеону, где Голливуд сливался в экстазе с Миядзаки и все тонуло в джедайских вариациях самурайского кодекса.

Он одновременно экстраверт и пытливый лирик, ведь философский настрой свойствен ему с рождения. Он волнуется перед выступлением и смешно крутит носом. Как ему это удается – у него даже нос подвижный! Зато никакого волнения нет в общественном транспорте, когда его настигает вдохновение ведуна-сказителя и он на весь троллейбус фонтанирует историями о фэнтезийном бестиарии. Новенькая учительница истории, которая теперь ведет продленку, советует ему поучаствовать в конкурсе конферансье.

Он, конечно, ходит в школьную театральную студию. Шикарные костюмы ему шьет Лида – один кошачий хвост чего стоит, как и прочие облачения разных роботов и всевозможных Бэтменов. Когда я спрашиваю содержание какого-то уж больно прогрессивного спектакля «В поисках Золушки», Митя задумчиво отвечает: «Сначала все собираются вместе – я, то есть Кот, Волк, госпожа Метелица, Хаврошечка, Красная Шапочка, Баба-яга и бременские музыканты… а потом начинается джаз!»

Вот, оказывается, как он начинался!