Саксофон – господин капризный. Это вам не флейта, легкая, услужливая, щадящая, нежная, всегда настроенная на резонанс с твоим «я». Я, конечно, не музыкант, и в профессиональных тонкостях не шарю, но одно могу сказать точно: с появлением этого барина жизнь наша очень усложнилась. А появился он внезапно, без предупреждения, явочным порядком. Мол, буду теперь у вас жить! Точнее, тринадцатилетний Митя, увидев в папенькиных пыльных антресольных закромах этого неведомого ему зверя, заявил: «Все, теперь на нем буду играть!» Тот инструмент был ГДРовским старичком, дышавшим на ладан и починке не подлежавшим. Зато купленным за бесценок на барахолке и потому совершенно не требовавшим особого обхождения. Наоборот, демонстрировавшим вседозволенность: делай, дружок, со мной, что хочешь, сыграй мою лебединую песню, я и не чаял уже, что меня извлекут на свет божий… Откуда взялся этот компанейский престарелый весельчак времен развитого социализма? Как его занесло в этот бардачище? Да просто папенька когда-то сам думал на нем играть! Что это за жареный петух, спросите вы, клюнул человека без системного музыкального образования вдруг научиться играть на саксе? Кризис среднего возраста, синдром Гогена? Нет, возраст тут ни при чем, как и Гоген. А тот самый жареный петух у папеньки на темени сидел пожизненно, как шило в известном месте, работавшее бесперебойно. Ребенком папенька был слабеньким, болезненным и недоношенным – кстати, «Клуб недоношенных» тоже его идея, – а вот когда дитятко подросло, оно устроило всем вычурное социопатическое веселье. Хотя иногда его затеи носили вполне гуманитарный и насущный характер – например, рытье землянки на Арбате в конце 1980-х, когда ему довелось работать там дворником. «Папа – хоббит, что ж такого», – скажет впоследствии Митя. За все свои макабрические и маниакальные затеи Митин папенька брался с масштабной основательностью. Вовлекал народ! Временами затеи проскальзывали светлые и даже блестящие, и они потом служили папеньке для имиджа, он любил и умел выгодно подать (а порой и продать!) свои заслуги. Недаром в молодости он заслужил два совершенно несовместимых друг с другом прозвища – Костя Мистик и Костя Ваучер. Когда я встречаю в мусорно-многочисленных блогах психологинь сочетание «грандиозный нарцисс», я знаю, о ком оно…
Хотя, строго говоря, нарциссом его назвать нельзя. Потому что он и сам был обманываться рад. Бывал и кинутым, и объегоренным, и это, надо заметить, надолго его не расстраивало и уроком не служило. Чего стоит хотя бы история с советником президента, прости господи. Мы тогда еще тесно общались с Хансеном, а Мите было года полтора. И вот однажды Мистик, он же Ваучер, поперся к Хансену, там они, конечно же, запили, но при этом мне стали поступать какие-то подозрительные в своей деловитости звонки. «Я нашел, чем я буду заниматься. Я буду советником президента!» Я сочла это очередным пьяным бредом, просто несколько нетипичным, да и шут с ним. Но по прибытии фигуранта грандиозность только нарастала. Оказывается, у Хансена в гостях был третий собутыльник, какой-то старый друган из Риги. И вот этот друган – оказывается! – работает в аппарате президента Латвии. «И он предложил мне стать советником. Я подумал и принял это предложение», – глазом не моргнув, сообщил мне Митин папенька.
Когда ты живешь с психически нестабильным человеком, то любую новость ты фильтруешь внутри себя пугающим вопросом: а чем нам это грозит? Например, прибытие в гости пьющих друзей грозит, понятное дело, алкогольным делирием, некрасивым скандалом, дракой, разрухой, обидой, ревностью, побегом – моим, конечно! Пожив с нестабильным человеком чуть дольше, ты начинаешь понимать, что прибытие любых друзей влечет за собой совершенно те же последствия. Любых друзей, любых врагов, любых незнакомцев. Ты начинаешь любить уединение. Но мне было совершенно непонятно, каких последствий нам ждать от латвийского президента! Он был для меня тогдашней столь же непознаваем, как гуманоид с альфы Центавра. У меня вызывал легкую брезгливость вопрос: Хансен с Мистиком, он же Ваучер, оба были убежденными хиппи, – во всяком случае, на заре туманной юности, – и как они могли, будучи насквозь пропитанными философией свободы, довериться какому-то замшелому винтику аппарата подавления?! Точнее, замшелого аппарата – да, именно так, потому что во мне шевельнулось обывательское имперское зазнайство. Дескать, нашел, у какого президента быть советником… Это же так мелко, так нелепо!
Конечно же, потом я покаялась перед ни в чем не повинной Латвией за свое пренебрежение. Она была не причастна к моим терзаниям. И, будучи в здравом уме, невозможно предположить, что в ее правящем аппарате царит такая цыганщина… Хотя последующие дней пять Митин папенька убеждал меня с пеной у рта, что именно на основе такой цыганщины и складываются политические элиты. Цыганщиной он называл собутыльничество, кумовство и промискуитет, формирующие окружение любого крупного управленца. В принципе, с ним было трудно спорить. Но была одна маленькая деталь: «крупный управленец» попросил у папеньки взаймы.
– А что же ты будешь президенту советовать-то, ёшкин бобик? – поинтересовалась я, устав взывать к здравому смыслу.
– Вопрос поставлен некорректно, – степенно ответствовал Мистик, он же Ваучер, поглаживая свежевыбритую социал-демократическую бородку. – Не что советовать, а как!
Воистину Латвия была в опасности…
Тогда я решила воззвать к Лиде, нашей космической бабушке.
– Слушай, давай посмотрим на это по-другому! – встретила она меня лучезарным напором. – Смотри, он так загорелся этим новым делом, уже вот сколько не пьет…
– Да, почти неделю, срок президентский, конечно, – вырвался у меня тяжелый вздох.
Но ирония моя была проигнорирована, и меня закидали радостными подробностями поиска приличных офисных брюк, потому что в джинсах же в аппарат президента не ходят.
– Правда?! А в аппарате президента, наверное, еще принято занимать на опохмел у будущих коллег. Так сказать, посильная дружеская взятка… Лидия Алексеевна, опомнитесь! Неужели вы забыли историю с Бёрнсом?!
Краткая историческая справка: Бёрнс, как ни странно, подлинная фамилия очередного пригретого жулика, что в который раз опровергает магическое влияние имени на судьбу. Я не помню, как он появился. Да как все! Зашел пописать и прописался, как гласит старая хипповская пословица. Он пообещал нам два недорогих телевизора со склада, где якобы работал, и еще видик в нагрузку. Да, это были времена, когда ящик еще не стал зомбоящиком. Второй телик – для Лиды, она с радостью вложилась в нашу сомнительную затею. Она была за любой кипиш, кроме голодовки, и с какой ностальгией я теперь это вспоминаю… А Бёрнс… все деньги взял вперед, принес то ли один видик, то ли один телевизор – не помню. А потом исчез. Смылся, оставив нам в качестве компенсации свою беременную подругу. Несносную. Мы потом с Лидой долго обсуждали человеческое коварство и урок, который нам должно извлечь из этого эпизода. Только Лида все больше дрейфовала к мысли: «Спасибо, Господи, что взял деньгами». Что из-за денег никогда не стоит расстраиваться, как ее научила жизнь.
Но раз мы постарались сильно не расстроиться, то и урока толком не получили, вот как я объясняю последующее хождение по граблям. Видимо, иногда расстроиться все же стоит. Хотя нет, один урок я все же извлекла.
Если у вас дома поселилась малознакомая пара, помните, что однажды он может исчезнуть с вашими деньгами, а она – остаться с вами. И неизвестно, что хуже. Даже если эта пара вам хорошо знакома, вы не застрахованы от подобного исхода. Люди – оборотни.
Вот только не нужно представлять обманутую, брошенную и бездомную молодую маму с колясочкой! Подруга Бёрнса была из другой породы. Она была из тех, кто сутками мучит тебя, сочувствующего спасателя, душераздирающими историями о трагической любви и последующих абортах. Эти страдалицы пьют, как лошади, курят, как паровозы, и матерятся, как стая гопников в пятницу. Но ты их жалеешь и изо всех силенок ужасаешься этому триллеру, потому что краски его сгущены до полной околесицы. Это позже выяснится, что у страдалиц все не так плохо, как тебе было изложено. Однажды ты чертовски устаешь от всей этой гоморры, но никто не собирается ослаблять хватку. Ты в ловушке сострадания. Это жестокий капкан. И спастись ты можешь, только осознав себя жертвой и возопив к вселенной о помощи. Добром и уговорами вырваться не получится. И конечно, в глазах этих чудовищ ты останешься виноватым! Но вот что интересно: проходят годы – и ты узнаешь, что эти кикиморы стали добропорядочными женами и матерями семейств, успешными бизнесвумен и – что самое страшное! – детскими психологами. Как такое может быть? Однозначный ответ есть только у Алеши. Его магическое мышление, близкое к народным верованиям, дает четкое объяснение: это сглаз! Алеша трактует сглаз не только как действенное и эффективное пожелание плохого некоему объекту зависти или неприязни. Главная цель сглаза – не насолить кому-то, а забрать себе его удачу, счастье, разум, способности и сопутствующие плюшки. Я много раз пыталась выяснить, каким образом можно отобрать нематериальный объект, некое свойство, присущее твоему духу, а не телу. Вместо ответа я навлекала на себя лишь раздражение: мол, не веришь – ну и не надо, ничто тебя не учит. Да я бы рада поучиться, просто искренне хочу понять природу явления! Люди могут делиться друг с другом энергией, мы друг друга утешаем, успокаиваем, вдохновляем. Иногда даже исцеляем. Это бесспорно. Но разве счастье и удача – это энергия? По-моему, это трудноуловимое состояние, неизмеримое и непостоянное. Как его можно отобрать у кого-то и присвоить себе? Это как украсть чужую судьбу, причем только лучшую ее часть!
И вообще, если подумать: можно в чем-то исправиться, поумнеть и смягчиться. Но кабан не станет морской свинкой, даже посредством глубокого психоанализа. Человек может остепениться, но не до степени полного перерождения, злая ведьма не станет доброй феей, однако волчицы теперь обожают кутаться в овечьи шкурки и рассказывать о своем нелегком пути к благоденствию…
В общем, не так страшен Бёрнс, как его подружки, – вот что нужно усвоить.
И возможно, Алеша прав – вместо того чтобы с ними нянчиться, нужно спокойно сказать: «Ты – агрессивная серость, и, скорее всего, всегда ею будешь. Не смей становиться детским психологом!» Но попробуйте-ка так сказать плачущему обиженному человеку! Или брошенной душной особе, даже если она не собирается рожать в ближайшее время. Попробуйте ударить лежачего! И станет понятной одна странная вещь: если ты стараешься жить по тем самым заповедям и умножать добро, то однажды твоя жизнь покажется тебе одной большой ошибкой…
Но вернемся к саксофону. Он как раз, словно труба архангела, возвестил о пришествии светлых людей. О том, что наступила добрая полоса – без шушеры, шантрапы и жулья. Отсеяв тягостное и гнусное в нашей жизни, сакс поймал вдохновляющую ноту философского авантюризма, легкости и свободы. Эту ноту сыграл тенорист Гриша Тренин. Это он увлек Митиного папеньку – мы уже с ним были в разводе – своей импровизацией. Я видела Гришу мельком, несколько раз, и меня поразил именно тот неуловимый свет, исходивший от этого мальчика. Больше я о нем почти ничего не знаю. И хотя он, как и большинство многочисленных папенькиных знакомых, был словно ниоткуда, но его ниоткудность имела волшебную, богопровидческую подоплеку. Пусть даже я знаю, что он мой уральский земляк – это еще одна неслучайность из тех, с которыми я пока не поняла, что делать. Но все же он был посланцем из другого мира, ангелом, ищущим белые одежды. Штука в том, что одежды эти остались от Митиных занятий айкидо. Был такой короткий период в его дошкольном детстве. И вот эти одежды были куплены сильно на вырост – и потому Грише вполне подошли. Почему они ему вдруг приглянулись? Музыкант ведь артист, он в вечном поиске содержательной формы. Но это объяснение, лежащее на поверхности. А метафизика мотива меж тем прозрачна, музыкант надевает белые одежды для музыки иных пределов…
Сон Лизы про Митю в белоснежном облачении с прозрачным саксофоном с колокольчиками – лишнее тому подтверждение. А ведь она знать не знала Гришу, и про айкидошное кимоно тоже, и вообще они с Митей познакомились уже в юности, когда про кимоно все уже сто лет как забыли. А Гриши уже давно не было на нашей Земле. Он вернулся в свое ангельское пристанище – только так я трактую его уход в 28 лет, и тут можно снова вспомнить о «Клубе 27», но к чему это тщеславие… Гриша много где и много с кем играл, перечислять группы и города – пальцев не хватит. Он оставил нам альбом фри-джаза, записанный им вместе с диджеем Рихтером, кажется, родственником того самого великого Рихтера, но, впрочем, это опять тщеславные нотки. Там, в небесном оркестре, совершенно не важно, кто чей родственник. И спасибо Митиному папеньке, что он познакомил двух музыкантов, иногда ведь его коммуникативное шило совершало правильные вещи, а не только устраивало в доме треш-богадельню. И порой так трудно отделить зерна от плевел… Лети, Гриша, северный ангел, вы с Митей теперь наши Хранители. Рано вас призвали в тот оркестр, но мое вырванное сердце слышит его.
А впрочем, наверное, не только мое. В том же оркестре ведь и Джон Колтрейн, и Майлз Дэвис, и Телониус Монк, и Чарли Мингус, и Гленн Миллер. И любимые Митины саксофонисты Декстер Гордон, Лестер Янг и Боб Берг. И Чарли Паркер, как без него… Точнее, у каждого из них по своему оркестру, но это уже детали. А поют там Элла Фицджералд, Нина Симон и тот самый подлинный, нутряной, «не концертный» госпел, про который Митя вечно вспоминал под Новый год, но так и не находил его в наших краях… А еще там, конечно, тот самый джаз, в котором только девушки, с Дафной, Джозефиной и Душечкой из лучшей на свете комедии. И быть может, когда нам безотчетно хорошо и беспричинно свободно, наша сердечная антенна ловит этот космический свинг?
И вот, я думаю, что саксофон, тот самый старенький сакс, открыл Митенышу джазовый космос. Потом, конечно, мы купили ему новый тенор, а в колледже у него появился еще один, тяжеленький, дружище – баритон, но в начале пути был хриплый старичок с раздолбанными клапанами, и он благодаря тайне, которая всегда есть у старой вещи, заострил наше внимание на музыкальной метафизике. Ведь на самом деле инструмент – это никакая не вещь, это продолжение body & soul музыканта. Его тела и души. И кто бы ни играл до и после тебя на нем – ты с ними связан теперь. Связан информационным полем вселенной, ведь музыка – его движок.
И я была счастлива, прочитав строки об этом в романе «Музыка. Опера» Лены Крюковой, еще одной победительницы Митиного конкурса и моей единомышленницы. Да, впрочем, и в народных верованиях мы найдем ту же мысль, и, значит, мы на интуитивно верном пути… Митя, наверное, неосознанно, но тоже чувствовал этот момент, потому что однажды притаранил от крестной еще один старый саксофон и валторну.
Его интриговали эти создания, он знал, что они живые. От них исходил сказочный дух путешествий во времени, и он неисповедимо облагородил нашу коммунальную берлогу, где мы жили в то время в соседстве с вышеупомянутой Зыковой.
Иногда мне кажется, что в этом гадючнике у нас были самые счастливые времена. Но ведь это общее место любой драмы или трагедии, всего, что хорошо начинается и плохо заканчивается: вот, дескать, сейчас мы несчастные, а когда-то были такие счастливые! Но порой так тошно от этой линейной трактовки пути, и мне думается, что Создателя очень огорчают наши обывательские трюизмы и то, что наш мозг оказался такой неплодородной почвой. Образно говоря, втыкаешь в нее палку – а она палкой и остается. А задумано-то дерево, цветущее и плодоносящее, с множеством ответвлений реальности! Но мы не чувствуем эту бесконечность вселенных. Живя в многомерном и бесконечном саду Мёбиуса, который постоянно сам себя придумывает, мы нарисовали себе тесную клетку и сами себя в ней заперли, словно канарейка-агорафоб.
Говоря о первом саксе, невозможно не вспомнить о первом учителе. «А он мужчина хоть куда, он служил в ПВО!» – хочется мне описать его фразой из Гарика Сукачева. Не знаю, где он служил, но мужчина и правда видный. И учитель прекрасный, что умеет заронить зернышко и вырастить птенчика интереса к музыке. Он и на урок приезжал сам, по выходным, когда Митя приезжал к Лиде в Королёв, потому что жил от него поблизости. Одна только загвоздка – этот «мужчина хоть куда» категорически не советовал учиться музыке профессионально. Никому! Вне зависимости от способностей и дарований. Потому что поступить тяжело, а жизнь музыканта еще тяжелее. Горек и черств его хлеб. Если только на него, как в мелодраме, не свалится богатый покровитель или энергичный пропихиватель на теплые места. Но об этом даже не мечтайте, все теплые места расписаны и заняты на сто лет вперед отпрысками консерваторских маменек и пафосных джазовых папенек.
Словом, учитель наш говорил так, словно и свою судьбу полагал загубленной. И уверенно так полагал! Но мы ему не поверили. Очень старались, но не смогли. Наверное, потому, что он был совсем не похож на неудачника. Вот этот его бравый цветущий вид и сбил нас с толку! Ну был бы он сам потрепанный и несчастный… Так ведь нет – внешне то ли Савва Морозов, то ли Хемингуэй! Он раскрыл перед Митей россыпь популярных и уводящих в грезы мелодий, джазовых стандартов и просто красивой эстрадной классики. И когда из сиплой какофонии вдруг вырисовывается пока еще неопрятный рисунок милого сердцу хита – вот это и есть рождение прекрасной иллюзии, потому что ничто так, как музыка, не делает нас мечтателями и смельчаками, внезапно меняющими судьбу. И вдруг твой ребенок это все играет! Сам! И что тебе за дело, что у старенького сакса уже клапана не кроют и ему давно пора на покой… Ты, конечно, жадный до триумфа, начинаешь ребенка теребить: ой, a Take five разучи, ой, а еще Killing me softly – тоже! А для Клары разучи «Опавшие листья», а для Севы – мелодию из «Крестного отца»…
Ну и пошло-поехало. «Бесаме мучо», «На солнечной стороне», «Розовая пантера», моя любимая Fly me to the Moon, два Митиных любимых шедевра Антониу Жобима – «Айпанема гёрл» и «Волна», потом Brazil, If you leave me now, и, конечно, как без «Хелло, Долли» и без Summertime?! Вот из этого нотного сборника для саксофона, который ему принес «Хемингуэй», и начал формироваться Митин уличный репертуар.
Но вообще-то свое начало он берет с флейты! Первый раз играть на улицу Митя вышел именно с ней. В одиннадцать лет в один прекрасный июньский день. Игра была именно игрой, частью детских, мальчишеских побегушек с друзьями. А город Королёв – тем безопасным пространством, куда не боишься отпускать детей. Тогда он срубил знатный куш – четыре тысячи рублей за раз. Играл недалеко от дома, на проспекте Королёва. Космический город не сразу назвали в честь главного конструктора, сначала его именем назвали центральную улицу, а уже в 90-е годы весь город, и получилась вот такая тавтология в адресе.
Мы тогда жили рядом с Лидой. Я переживала перепутье из серии «все сложно» и подумывала сюда переехать из Москвы. А Митя ни о чем не подумывал и вышел в народ. Прохожие, особенно интеллигентные женщины, умилялись мальчику с флейтой, исполняющему романтический вальс из фильма «Доктор Живаго». Ну и классику, конечно, которую тогда разучивал в музыкальной школе. На первую сногсшибательную выручку была самозабвенно накуплена игрушечная ерунда. Я подавила в себе импульс предложить рациональное использование шального ресурса – пусть будет радость! И за нее флейтушке спасибо. Она же еще к тому же компактная: сложил ее в убористый футлярчик, положил в сумку через плечо – и вперед на подвиги! Саксофонушка не таков. В нем целая машинерия клапанов и рычажков, и хрупкая лигатура, и нужно следить, чтобы не закончились трости, и, в конце концов, он тяжеленький! Но и он, хрупкий барин и баловень, привыкает к уличной жизни. Не детской, конечно, но к подростковой – вполне. Уже на новом месте – на проспекте Космонавтов.
Чтобы быстрее дело пошло, Митя еще ходил к своему школьному учителю по флейте Андрею Петровичу, тот тоже с ним занимался и давал советы по звукоизвлечению. И пусть у двух учителей противоречия неизбежны, но все же Петрович своим одновременно добрым и академическим присутствием питал мою смутную надежду, что из всего этого что-то выйдет… Мы же с ним прошли всю музыкалку, и ничего страшного, что тонкостей саксофона он не знает, но с ним точно не будет хуже!
В этот период, когда Митя начинает играть на улице, появляются и другие занятные персонажи – например, Яша Чашников из Мерзляковки. Яша – гениальный виртуоз и чудик, пианист и импровизатор от Бога! Оле-Лукойе в музыке. Я с ним познакомилась, когда работала в библиотеке Чехова, и привела к нему на пробный урок Митю, который уже чуял, что я слишком вторгаюсь в область его музыкальной свободы, слишком пытаюсь ее структурировать. Он шел настороженный и слегка нахмуренный, но с Яшей ему музицировать понравилось, ведь у него и урок-то был вовсе не урок в общепринятом понимании, это был джем, джазовый балдеж. Яша тоже любил опрокинуть правила, и ему это разрешалось. Он, будучи преподавателем в самом что ни есть строжайшем оплоте классики, в колледже при консерватории, получил возможность вести класс импровизации. Он и сам был воплощенной импровизацией: начинал занятие с Баха, а заканчивал «Святым Томасом» Сонни Роллинза, попутно просвещая о том, что Сонни, светило джаза, в юности перешел с альта на тенор. Впрочем, у Яши в арсенале было множество таких, исподволь поучительных музыкальных историй, и еще он учил Митю фортепианным азам и взял его в свой киноконцерт «Мистер Бин, лучшие эпизоды». Он занимался озвучиванием немых фильмов, и у него был целый оркестр из учеников, а когда вместо одного тапера – такое буйство звуковых красок, то получается целая юмористическая симфония. И кто откажется вспомнить мистера Бина?!
Ученики Яшу обожали, он был отдушиной, отдыхом, возможностью подурачиться. Он и сам был ребенком, и за ним присматривала мама, которая тоже преподавала в Мерзляковке. Словом, лучшие учителя – это дети. Те, кто никогда не станет взрослым…
Яша никогда бы не сказал плохо о «Розовой пантере», как это сделала одна особа, преподносящая себя коленопреклоненным прихожанам как великого педагога. «Не сметь при мне играть музыку из мультфильмов!» – заявила она. Об этой ненавистнице всего мелодичного и популярного, и заодно всего живого, я расскажу позже. Встречались и такие на нашем пути, но Яша – ее полная противоположность. Яша дружил со всеми гармониями, и «пантера» – и без того классика! – легко обрела у него мощь фуги. Ибо красота в глазах смотрящего. А джаз – в душе слышащего.