После восьми часов утра Грэм имел право покинуть территорию, и потому уже в одну минуту девятого он постучал в окно контрольно-пропускного пункта. В воскресенье кампус спал допоздна – все отыгрывались за ранние подъемы в будни – и даже военные позволяли себе полениться. Грэм их за это не винил. Но постучать пришлось трижды.

Вручив ответственному подписанное директором заявление и расписавшись в журнале, доктор Хьюз впервые за полтора года оказался за пределами академии «Игнис». Опьяняющее чувство. Хотелось рвануть с места, раскинув руки в стороны, но Грэм вовремя подумал, что убегающий в беспамятстве преподаватель будет выглядеть подозрительно.

Буду через пятнадцать минут.

Мы уже на месте. Ждем.

Грэм прогулочным шагом дошел до большой дороги и с необъяснимым удовольствием втянул полный выхлопных газов воздух. Раздался гудок, и из машины неподалеку высунулась полная копия доктора Хьюза – еще один доктор Хьюз. Только на девять минут младше.

Грэм не скучал по ощущению, что смотрит в зеркало, которое все время в чем-то его упрекает, но по близости родной души сложно было не тосковать. Теперь, правда, отражение было не таким уж и точным – Грант остриг волосы и, видно, совсем недавно брился.

Братья обменялись сдержанными приветствиями и отправились в путь. Оба знали, куда едут, но предпочитали не обсуждать это, выбирая темы, отдаленные от цели путешествия, – состояние больного желудка, размеренную жизнь кота, которого Грант недавно завел, его желание сделать своей девушке предложение. Так было всегда: Грант вел жизнь, словно списанную со страниц учебника, – свой дом, очаровательная спутница жизни, друзья и домашнее животное, а Грэм был заучкой и недотрогой, который бежал от других с тем же рвением, что и от себя.

Причина тому одна: родившиеся с разницей в несколько минут братья поделили роли человека и зверя.

Чертова генетическая лотерея.

Семь часов потребовалось Гранту и его повидавшему жизнь «Ауди», чтобы привезти брата к побережью океана. Выйдя из машины, он размял затекшие конечности и с восхищением взглянул на пейзаж. Для начала апреля погода была удивительно теплой, и Грант даже расстегнул куртку, чтобы насладиться чуть колкими касаниями ветра.

– Возьмешь ее? – кивнул он Грэму. – В багажнике.

Грэм вытащил спортивную сумку, набитую чем-то мягким, и, не дожидаясь брата, пошел не вниз, к воде, а вверх – на небольшой скалистый выступ, нависающий над водой метрах в двухстах от их остановки. Они уже бывали в этом месте, причем не раз. Неподалеку их семья часто снимала летний домик – именно в апреле, когда цена на него не была слишком высокой, – и о камни на этих пляжах Грэм и Грант десятки раз разбивали коленки, пытаясь выяснить, кто же из них быстрее.

Добравшись до цели, Грэм сел на край выступа, свесив ноги. Руки дрожали, но он все же справился с заедавшим замком и, зарывшись в спортивные вещи брата, вытащил из сумки то, что они все это время защищали. Гравировку с именем Грант делать не стал, и потому на небольшой серой урне красовалась лишь обезличенная надпись: «Дочь, мать и жена».

– Ну привет, мама, – прошептал Грэм.

Маргарет Хьюз умерла от тяжелой болезни прошлой осенью, и Грэма не было на ее похоронах – в академию приехала проверка, из-за которой о его желании покинуть «Игнис» не желали даже слушать, какой бы ни была причина. Впрочем, ему это, быть может, пошло на пользу. Он жил, не до конца осознавая, что матери больше нет, – только одергивал себя при желании позвонить и справиться о ее здоровье, – и потому пережил потерю относительно легко. К несчастью, о Гранте нельзя было сказать того же. Он остался с горем один на один.

– Она правда тебя об этом просила? – поинтересовался Грэм.

– А что, думаешь, я какие-то свои потребности этим закрываю? – Грант устало усмехнулся. – Просто выполняю ее последнюю волю.

– Любила она, чтобы мы всё в мире бросили и примчались. По первому ее зову.

– Не беспокойся, – с укором бросил Грант. – Этот будет последним.

Грэм не имел в виду того, что в его фразе услышал брат, но спорить не стал. Во многом Грант винил его, чтобы было легче, и он позволял ему это – иначе помочь не мог. Откровенные разговоры всегда давались ему с трудом, как и признания или попытки поддержать, поэтому дать брату то, в чем он нуждался, оставалось единственным вариантом, пусть из-за этого Грэм и казался безразличным и бессердечным. Просто животные иначе живут с болью – они прячут ее глубоко, чтобы о ней никто не узнал. В их мире показать слабость значило остаться за бортом.

Океан, будто подтверждая это, окатил берег пенной волной.

Грэм предложил урну брату, но тот отмахнулся и одними губами ответил: «Лучше ты». Проверив направление ветра, Грэм снял крышку, вытянул руки и наклонил урну, позволяя ветру подхватить частички пепла. В груди вмиг стало пусто. Грант, увидев, как брат пошатнулся, вцепился в его плечи и с недоумением посмотрел вслед летящему к водной глади гранитному сосуду.

Следующие минут десять они провели в тишине. Грэм опустошенно наблюдал за волнами, Грант изредка поглядывал за тем, не теряет ли брат равновесие, и ждал подходящего момента, чтобы вновь заговорить. Когда надежда на то, что он все же наступит, рассеялась, Грант прокашлялся и решительно заговорил:

– Я не только за этим тебя позвал.

– Я понял, – усмехнулся Грэм и, не ожидавший, что из его глаза выкатится слеза, протер щеку тыльной стороной ладони. – Обычно ты не так настойчив.

– Перед тем как расскажу, вынужден попросить: все, что ты сейчас услышишь, должно остаться между нами. Где твой телефон?

Грэм нахмурился и проверил карманы пальто.

– Оставил в машине.

– Это хорошо. Ты помнишь, когда в последний раз сдавал анализы?

– А ты чего, о здоровье моем забеспокоился?

– Грэм. – Грант казался излишне серьезным, и это навевало страх.

– В январе, как и всегда.

На лице Гранта сложно было прочитать конкретные эмоции – лишь то, что их было много, и все они кружились в сумасшедшем вихре, не позволяя тому ясно мыслить. Он будто лихорадочно перебирал варианты, пытался придумать план действий, но сталкивался с множеством препятствий и искал способы их обойти.

– Да что с тобой? – встревожился Грэм.

– Правительство запустило новый проект. Простых метаморфов они достаточно изучили, теперь им интересны те, кто может превращаться сразу в нескольких животных. Говорят, они ищут кого-то конкретного, но в бумагах для научно-исследовательского центра об этом, как ты понимаешь, ни слова, и… – Грант говорил быстро, едва не задыхаясь, будто полиция уже стояла за его спиной и грозилась застрелить за раскрытие государственных тайн. – Я хотел сдать анализы за тебя, но нестыковку сразу заметят, поэтому я спрятал твои январские пробы. Снял с них наклейку с именем. Хорошо, что они были последними, но когда пропажа обнаружится…

– Но зачем…

– Полиморфы более ценны, – принялся объяснять Грант. – И их больше, чем может показаться. Они хотят выяснить, насколько ограничен список животных, в которых они могут превращаться, реально ли его расширить, могут ли они… люди же тоже животные, понимаешь? Спектр применения в интересах правительства тогда значительно вырастет. Шпионаж, например. А если они найдут феникса…

– В людей и шпионаж верится больше, – перебил его Грэм, заставивший себя скрыть волнение и вновь принявший невозмутимый вид. – Истории про феникса – легенды, тебе ли не знать, доктор. Что-то ни единорогов, ни драконов среди метаморфов я не видел.

Грант молчал, но с крайне красноречивым выражением лица. Он подписывал соглашение – нет, сотни соглашений – о неразглашении конфиденциальных данных, но не мог отдать им на растерзание собственного брата. А именно это во время своих тестов они непременно и сделают. Гуманностью среди ученых-практиков отличались немногие, ведь все они были людьми. Метаморфов по негласной договоренности направляли в теоретические дисциплины.

– Пока что они проверяют тех, кто открыто признавался в своей полиморфии, но потом пойдут по содержащимся на хранении пробам. Среди них в основном военные и сотрудники академий, – объяснил Грант, рваными движениями вычищая несуществующую грязь из-под ногтей. – И большинство из них быстро отметут.

– Что ты предлагаешь? Я буквально живу на территории, окруженной сотнями вооруженных людей. Поступит приказ – меня из-под земли достанут. Бежать некуда.

– Просто будь потише. Не влезай в скандалы, держись подальше от всего, что может привлечь к тебе внимание. Я постараюсь придумать, как подменить твой образец. Найду кого-нибудь.

– Удачи, – хмыкнул Грэм скептически, но, заметив, как бесконечная тревога на лице брата сменяется раздражением, поспешил исправиться: – Ладно, ладно. Только не нервничай так, не то Грейс мне голову оторвет. Ты, кстати, уже рассказал ей, как носить передачки в тюрьму?

Грант ударил его в плечо, но тут же схватил за рукав, побоявшись, что брат свалится в воду. Они оба засмеялись – тихо, неловко, невесело, как и всегда. Снаружи одинаковые, внутри они были такими разными, что далеко не всегда находили общий язык. Но Грант никогда не бросал попыток сблизиться – пусть он и младше, именно он заботился, переживал и всегда делал шаг навстречу. Фаталисту Грэму требовалось время, чтобы проникнуться любой идеей брата, ведь поначалу он ни к чему не хотел прикладывать усилий. Раз суждено – зачем идти поперек? Но Грант толкал его, и рано или поздно они все равно приходили к цели.

Именно он затолкал Грэма в академию. А теперь всеми силами хотел вытащить.

Грэм всегда жил тихо и мирно, и потому обещание, данное брату, считал формальностью – мелочью, которая позволит тому спокойно спать по ночам.

Но он еще никогда так не ошибался.