Колокольчик над входной дверью весело звякает, когда я переступаю порог кафе «Райз и Шайн». Запах свежесваренного кофе и теплых черничных кексов тут же окутывает меня — впрочем, как и всегда. Я сбиваю пыль с сапог о резиновый коврик у двери, снимаю бейсболку и перебрасываю косу через плечо. Из кондиционера так и пышет теплом, спасая от октябрьской прохлады, которая уже успела забраться мне за шиворот.

Я ведь собиралась всего лишь быстренько смотаться в город: заскочить к ветеринару за хондропротекторами для Мунпая, лошади Чарли, да, может, прихватить пару прессованных брикетов корма, если цена на них не совсем конская. Но этот утренний холод прямо-таки погнал меня туда, где уютно. А для меня уют — это липкая, сочная синнабонка от Иммы Джин и обжигающе горячий кофе, в котором ложка стоит.

Денек выдался паршивый, а ведь еще даже не полдень. Сегодня утром мне пришлось уволить еще двоих рабочих, которые пахали на нас пять лет. Было невыносимо тяжело усадить их перед собой и выложить эти новости. Кен сказал, что и сам все понимал: к этому уже давно шло. Никто из них не злился, но паршиво на душе было всем нам. Я пообещала, что они будут первыми, кому я позвоню, как только дела пойдут в гору.

А они пойдут. Обязаны пойти.

— Мэтти Шторм! — окликает меня Имма Джин из-за стойки. Голос у нее густой и теплый, точно мед прямо из сот. — Ты разминулась с сестрой буквально на пару минут. Чарли была тут еще десять минут назад, уплетала новые сконы. Я их испекла с той голубикой, что твой отец привез мне с Бакскин-Галч.

— А я-то думала, куда она испарилась, — говорю я, подходя поближе и приобнимая Имму Джин одной рукой через стойку. — Могла бы хоть предупредить, зараза. Сэкономила бы мне поездку в город.

От нее пахнет корицей и миндальным мылом. Она прижимает меня к себе — как обычно, будто мне все еще пятнадцать, у меня разбито сердце и я до безумия скучаю по маме. В этом месте и рядом с ней всегда становилось легче.

Имма Джин Райз была одной из самых близких подруг мамы. Они вместе выросли, и мы с девчонками считали ее своей тетей. Она подставила плечо в самые черные дни, когда была нужнее всего — когда отец так погряз в своем горе, что едва соображал. Через пару лет после смерти мамы Имма Джин потеряла мужа, у него прихватило сердце. Но она не сломалась, собрала волю в кулак, выставила на продажу их загородный дом, а на вырученные деньги купила это здание. Переехала в квартиру на втором этаже и открыла кафе, пустив в дело свой божественный талант. Готовить так, как Имма Джин, не умеет никто.

— На тебе лица нет от холода, — говорит она, отстраняясь, чтобы разглядеть меня.

— Да уж, похоже, зима в этом году решила нагрянуть пораньше. Я почти все утро провела в грузовике с включенной на полную печкой, но до этого торчала на южном участке.

— Опять забор?

— Как всегда.

— Так, а ну присаживайся, егоза. Сейчас принесу тебе чего-нибудь, чтобы косточки погреть. Кофе с двойными сливками?

— Будь добра, спасибо, — улыбаюсь я.

Она уплывает на кухню, покачивая завязками фартука, а я устраиваюсь на своем привычном табурете. Отсюда через огромное панорамное окно отлично видно всех, кто идет по улице. Я кладу телефон на стойку и лениво обвожу взглядом полупустой зал — пока мой взор не утыкается в него.

О боже. Кейсон Гэллоуэй.

Он стоит возле витрины с выпечкой и болтает с Иммой Джин так, словно они сто лет знакомы. Она расплывается в улыбке, будто он только что выдал лучшую байку за месяц, а он ухмыляется в ответ — на полную катушку включил свое ленивое обаяние.

Рукава закатаны, открывая загорелые предплечья, пара верхних пуговиц на рубашке расстегнута, как будто холод ему вообще нипочем. На этот раз на нем темные джинсы и нормальные рабочие сапоги. Никаких дурацких туфель. Волосы все так же коротко подстрижены, сегодня он гладко выбрит, но выглядит при этом... менее лощеным. Как будто он больше к месту.

Проклятье.

Я быстро отворачиваюсь к окну, внезапно проявив дикий интерес к «Шевроле», припаркованному через дорогу. Может, пронесет, и он меня не заметит.

— Мэтти! — доносится до меня голос Иммы Джин. — Вы ведь уже знакомы с Кейсом?

Ну вот и все, приплыли.

Я поворачиваюсь обратно, нацепив на лицо самое безразличное выражение, и вопросительно выгибаю бровь.

— С Кейсом?

Кейсон ловит мой взгляд, и я чувствую это чертово электричество до самых кончиков пальцев на ногах.

— Только хорошенькие девушки и моя мама зовут меня Кейсом. — Он подмигивает Имме Джин, и та, клянусь, краснеет до ушей. — И да, мы знакомы. Рад снова видеть тебя, Мейтленд. — Он направляется ко мне с таким видом, будто мы лучшие друзья. В руках у него чашка кофе и круассан, и он без всякого приглашения плюхается на соседний табурет.

— Взаимно, — бурчу я, хотя выходит это куда холоднее, чем его приветствие.

Он ставит свою чашку и кладет одну руку на спинку стула, разворачиваясь ко мне всем телом.

Я приподнимаю бровь.

— Ты всегда без приглашения лезешь в чужое личное пространство?

Он оглядывается по сторонам.

— По-моему, места свободные. К тому же этот конкретный стул — лучшее сиденье в заведении, — отзывается он с абсолютной непринужденностью.

Я фыркаю.

— Лесть на меня не действует, Гэллоуэй.

Он улыбается, ничуть не задетый.

— Принято к сведению. Но я и не пытался льстить тебе, мисс Шторм. Этот стул находится прямо под вентиляционным отверстием обогревателя, — говорит он, указывая на потолок.

В этот момент возвращается Имма Джин и с размахом ставит передо мной кофе, а вместе с ним — огромный, утопающий в глазури синнабон на тарелке с цветочным узором.

— Чтобы съела все до последней крошки, — подмигивает она. — Совсем худющая стала.

Я смеюсь.

— Ты говоришь мне это каждый раз, когда я сюда прихожу.

— И каждый раз говорю дело. Вы, девчонки Шторм, сжигаете калории быстрее, чем искра в сухом кустарнике. — Затем она косится на Кейсона и снова улыбается, мягко и многозначительно. — Кейсон, ты уж веди себя прилично. Эта девочка только с виду жесткая, как старый сапог, а внутри она мягкая, как овечья шерсть.

— Да неужели? — Его полные веселья глаза встречаются с моими, и эта его ухмылка каким-то образом превращается в чертовски сексуальную улыбку.

Я чувствую, как к лицу приливает жар, и делаю долгий глоток кофе, чтобы это скрыть.

Имма Джин подмигивает мне и убегает болтать с другим клиентом, оставляя меня один на один с мужчиной, которому я все еще не доверяю. Я цежу кофе, словно он может защитить меня от того, как этот тип на меня смотрит.

— Чего ты хочешь, Гэллоуэй? — спрашиваю я, опуская чашку. — От меня, я имею в виду.

— Может, я ничего не хочу.

Я наклоняю голову набок.

— Ну да, конечно. Ты ведь и на днях заезжал просто так, по-соседски, верно? Я на это не куплюсь. Каждому что-то нужно. Особенно людям, которые работают на Холланда Ладлоу.

Его губы едва заметно сжимаются. Большинство бы и не заметило. Но я всю жизнь учусь читать людей. Это мой механизм самозащиты.

— Не знаю, какие у тебя счеты с Холландом, но я — это не он, — говорит он.

— Я и не говорю, что ты — это он. Я просто сказала, что ты на него работаешь. Как там говорится? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты?

Он медленно кивает, будто принимая аргумент.

— Значит, думаешь, что уже раскусила меня?

— Я знаю таких мужчин, как ты. Вопрос в другом: ты сам-то знаешь, с кем связался по работе?

— Холланд и Присцилла мне как родные. Он был лучшим другом моего отца, — отвечает он.

Мы замолкаем. Я откусываю кусочек выпечки. Пряная, сладкая, она буквально тает на языке. Я жую медленнее, чем нужно, давая себе время подумать, прежде чем снова заговорить.

— Был лучшим другом? Они больше не общаются? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Мой отец умер в марте. Рак поджелудочной.

Я с трудом сглатываю подступивший к горлу комок.

— Оу... Мне очень жаль. Тяжело терять родителей, — шепчу я.

Он бросает на меня странный взгляд, но не расспрашивает. Просто на секунду переводит взор на улицу за окном.

Я спрашиваю.

— Если твой отец и Холланд были близки, значит, ты вырос в этих краях?

Ни его самого, ни его фамилии я не помню. И сдается мне, он не сильно старше меня, так что, если бы он вырос в Уайлдхейвене, мы бы наверняка знали друг друга.

Он отрицательно качает головой.

— Родился в Джексон-Хоул, но в детстве провел здесь немало летних месяцев.

— Понятно.

— И, как я понимаю, ты прожила здесь всю свою жизнь?

Я киваю.

— Ага. Четыре поколения Штормов жили на этой земле. Мой прапрадед основал наше ранчо. Мой отец и все мы, четверо девчонок, родились в том самом доме, где живем до сих пор.

В моем голосе звучит гордость. Я ее и не скрываю.

Он подается немного вперед.

— Редкое дело. Обычно люди все распродают еще до второго поколения. В наши дни трудно удержать землю.

— Мы никогда ее не продадим.

— Я верю тебе.

Я снова пристально смотрю на него.

— Правда? Потому что я знаю, что Ладлоу хочет расширяться, и знаю, что ты просил отца разрешить тебе осмотреть наши западные пастбища. Чего, к слову, не будет.

— Правда верю, — отзывается он со спокойной уверенностью. — Это видно по тому, как ты об этом говоришь. И по тому, как ты держишься в седле — будто лошадь продолжение твоего собственного тела. Так не заботятся о том, с чем готовы легко расстаться.

Я моргаю.

Потому что такого... такого я от него точно не ожидала услышать.

— Она была мамина, — говорю я.

Он приподнимает бровь.

— Луна, моя лошадь. Она принадлежала маме до ее смерти. Мама как раз была на ней верхом, когда все случилось. Луна сама привезла ее домой.

В его глазах теперь появляется что-то новое — не просто обаяние или уверенность. И не совсем жалость. Что-то гораздо мягче.

От этого мне становится не по себе.

Я прокашливаюсь.

— А ты умеешь заговаривать зубы, Гэллоуэй. Это тоже часть твоих обязанностей?

— Возможно, — отвечает он с полуухмылкой. — Но я говорю искренне. Видно же, как сильно ты любишь свою семью и ваше ранчо.

— Я все равно тебе не верю.

Он улыбается, но опускает глаза на чашку в своих руках.

Снова затяжное молчание. Но на этот раз все как-то иначе. Нет прежнего напряжения. Нет враждебности. Словно два человека ходят кругами вокруг чего-то недосказанного, не зная, что молвить дальше.

— И как тебя сюда занесло? В Техасе ведь наверняка повеселее было, — спрашиваю я прежде, чем успеваю прикусить язык.

Его желваки перекатываются.

— Вернулся ради матери. Я ей нужен.

Ну надо же, это бьет мне прямо в самое сердце.

Больше он ничего не говорит, а я не расспрашиваю. Мне знаком этот тон. Так звучат раны, которые еще не затянулись.

— Холланд предложил мне начать все с чистого листа, — наконец продолжает он. — Подумал, почему бы не попробовать.

— И ты планируешь играть по его правилам?

Его взгляд встречается с моим. Твердый. Пристальный.

— Не в том случае, если они сучьи.

Я внимательно изучаю его лицо. Похоже, он не врет, и, черт бы его побрал, он дьявольски хорош собой.

— Я понимаю твое недоверие. И не виню тебя. На твоем месте я бы тоже себе не поверил. Пока еще рано. И да, ты права: тот мой визит на днях преследовал определенную цель. Я хотел прощупать почву, понять, что вы за люди.

— Зачем?

— Мне интересно совместное дело. И я бы хотел обсудить это подробнее. Может, как-нибудь поужинаем вместе? — спрашивает он.

— Поужинаем? Серьезно? Вот, значит, какой твой ход? Я что, похожа на девчонку, которую можно купить за ресторанную еду ради сделки с дьяволом?

Он фыркает.

— С дьяволом? Господи боже. Ладно, признаю, я не святой, но уж точно не черт из табакерки, Мейтленд. Я не пытаюсь втереться в доверие и обобрать тебя или твою семью. Я так дела не веду. Если я и сделаю вам какое-то предложение, то только честное и взаимовыгодное для всех. Даю слово.

Имма Джин снова вырастает рядом.

— Тебе принести что-нибудь еще? — спрашивает она Кейсона.

Он доедает последний кусок круассана и отряхивает руки.

— Нет, спасибо. Мне пора возвращаться на ранчо, — отвечает он ей, после чего поворачивается ко мне. — Спасибо, что позволила посидеть рядом. Даже если и была против.

— Я не была против.

— Ну и с распростертыми объятиями тоже не встречала.

Я пожимаю плечами.

— Может, я просто еще не сделала окончательных выводов.

— Меня это устраивает.

Он поднимается и делает короткий кивок головой.

— До встречи, Мейтленд.

— Мэтти, — говорю я.

Он улыбается.

— Мэтти. Хорошего дня, а насчет ужина я скоро дам о себе знать. — И с этими словами он уходит.

Я провожаю его взглядом, злясь на саму себя за то, что вообще смотрю. Злясь на легкий трепет в груди, когда вижу, как он переходит улицу и садится в свой грузовик.

Кейсон Гэллоуэй — это ходячая проблема в комплекте с волевым подбородком и вкрадчивым голосом. Я просто жопой это чую.

— А парень-то видный, — замечает Имма Джин, подливая мне кофе.

— Ну, допустим, — бормочу я.

— Что это я там слышала про ужин? — спрашивает она, и я отчетливо улавливаю игривые нотки в ее голосе.

— Даже не думай. Он не на свидание меня зовет. Просто хочет умаслить ужином, надеясь, что это произведет на меня впечатление и я соглашусь вести с ним дела.

— Может и так. А может и нет, — мурлычет она.

— Поверь мне, Имма Джин, все, что интересует Кейсона Гэллоуэя, — это как заработать побольше бабла для «Айронхорса».

Она хмыкает.

— Ой, милая, я хоть и старая, но еще не ослепла. И уж поверь мне: судя по тому, как этот мужчина на тебя смотрел, его интересует гораздо больше, чем можно купить за деньги. — С этими словами она отходит, чтобы наполнить кружку другого клиента.

А я остаюсь сидеть, попивая кофе, слизывая глазурь с большого пальца и гадая, что, блядь, мне делать с таким мужчиной.