Воронов ушел с Сашей в гостиную. Я слышала, как мальчик звонко, взахлеб рассказывает про гипердрайв и про то, что оригинальная модель «Тысячелетнего сокола» была конструктивно недоработана, а он, Саша, внес три инженерных улучшения. В шесть лет. Господи, да я в шесть лет лепила куличики в песочнице и верила, что единороги живут в холодильнике.

Тая тихо исчезла — кажется, ушла обратно в свою творческую нору, к розам-обманщицам и садам без выхода. Я осталась на кухне один на один с Львом Полянским. Он стоял, опершись бедром о кухонный островок, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. В его позе не было агрессии, но было что-то хуже — абсолютная, непоколебимая уверенность в себе. Так смотрят шахматисты на доску за три хода до мата. Так смотрит хищник на добычу, которая еще не поняла, что она добыча.

Я села на барный стул, положила блокнот на столешницу, достала ручку. Жесты уверенные, спокойные. Никакой суеты. Я не добыча. Я — психиатр. И если этот красавец думает, что сможет меня запугать или очаровать, — он глубоко ошибается.

— Ваш сын часто один гуляет по лесу? — начала я, не поднимая глаз от блокнота. Первый удар должен быть неожиданным. Проверка реакции.

Лев чуть повел плечом. Он даже не моргнул.

— Он самостоятельный. Вокруг безопасно, далеко он не уходит. А ограничивать — значит воспитывать тепличное растение, а не пацана.

Я подняла на него глаза. Спокойный. Слишком спокойный. Я понимала, что это его броня, его щит, его способ выводить из равновесия, но все равно — семь трупов за забором, а он рассуждает о воспитании сына с таким видом, будто обсуждает выбор школы.

— Безопасно? — я позволила себе чуть приподнять бровь. — С семью трупами?

Вот тут он дернулся. Едва заметно. Уголок губ пошел вниз на долю секунды, глаза сузились. Не страх. Раздражение. Как у человека, которому задали глупый вопрос, а он вынужден на него отвечать, потому что правила приличия пока еще действуют.

— Никто не знал, что они там есть, — сказал он медленно, как ребенку, который не понимает очевидного. — Если бы убивал я, то я бы уж точно не оставлял трупы у дома, где гуляет мой сын и может их найти. Унес бы дальше в лес, в чащу. Тут сотни тысяч гектаров, никто бы не нашел.

Он говорил четко, размеренно, расставляя логические акценты с точностью юриста или, черт возьми, самого серийного убийцы, который продумал линию защиты.

— И где, по-вашему, я их мог убивать? — продолжал он, и в его голосе зазвучала легкая, почти ленивая насмешка. — Дома, где сын и жена? В машине? Ваши коллеги, — он кивнул в сторону гостиной, где Воронов разбирался в тонкостях космического кораблестроения, — не нашли никаких следов. Ни единого волоска, ни единой ворсинки, ни капли крови. А убить, не оставив улик, невозможно.

Он сделал паузу, давая мне переварить сказанное.

— Улавливаете логику, доктор?

Я уловила. Но я уловила и другое. Его язык. Его интонации. Его манера строить фразы. Он не оправдывался. Он не кричал: «Я невиновен, поверьте мне!». Он не плакал. Не возмущался самим фактом обвинения. Он спокойно, расчетливо примерял на себя роль убийцы и объяснял, почему эта роль ему не подходит. Так делают либо абсолютно невиновные люди с аналитическим складом ума, либо глубоко виновные психопаты, которые получают удовольствие от игры с преследователем.

Я отложила ручку и посмотрела ему прямо в глаза.

— Вижу логику. А еще я вижу человека, у которого нашли на заднем дворе семь трупов, и вместо паники он спокойно примеряет на себя роль убийцы и рассказывает, как бы он поступил, будь это так. Нетипичная реакция, согласитесь.

Он улыбнулся. Но улыбка не коснулась глаз. Глаза оставались холодными, изучающими. Он смотрел на меня так, будто я была новым, незнакомым видом насекомого, которое он еще не классифицировал.

— А что я должен, по-вашему, делать? — спросил он, и в голосе зазвучала сталь. — Бегать и истерить, как припадочная мамзель? У меня сын и жена. Я не имею права на панику. Я знаю, что я невиновен, и я собираюсь это доказать. А для этого, доктор, мне нужен холодный рассудок, а не сопли и крики о несправедливости.

Он наклонился чуть вперед, сокращая дистанцию. Я почувствовала запах — не парфюм, что-то естественное, терпкое, как нагретая на солнце древесина. И еще что-то, что я не могла идентифицировать. Запах силы? Запах опасности?

— Социопатия, — произнес он раздельно, — не признак серийного убийцы. Улавливаете?

Мои пальцы сжали ручку чуть крепче. Он играл со мной. Он только что использовал профессиональный термин, показывая, что он не просто «подозреваемый с лесопилки», а человек, который понимает, о чем говорит. Который, возможно, читал те же книги, что и я. Который знает, как работает диагностика. Игра на опережение. Умно. Очень умно.

Я не должна была поддаваться. Но я не могла не принять вызов.

— Социопат не равно серийный убийца, — сказала я, чеканя слова так же раздельно, как он. — Но почти каждый серийный убийца — социопат. Улавливаете?

Тишина. Звенящая, абсолютная тишина, в которой было слышно, как в гостиной Саша с энтузиазмом объясняет Воронову разницу между ТИЕ-истребителем и перехватчиком класса «Затмение». А потом Лев Полянский расхохотался.

Смех у него был неожиданный — глубокий, искренний, почти заразительный. Так смеются люди, которые редко находят повод для настоящего веселья, но уж если находят — отдаются этому полностью. Он запрокинул голову, обнажая сильную шею с кадыком, и смеялся, смеялся, а я сидела и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От чего-то другого. От ощущения, что я встретила достойного противника. Или от того, что он был чертовски красив в этом своем искреннем веселье, и я, профессионал, все-таки была женщиной, и мой мозг это фиксировал помимо моей воли.

— А у вас есть яйца, доктор, — сказал он, отсмеявшись, и вытер несуществующую слезу. — Честное слово, есть. Вы первая, кто не пытается меня успокоить или запугать. Вы просто говорите как есть. Это подкупает.

— Я не пытаюсь вас подкупить, — ответила я холодно, стараясь вернуть разговор в профессиональное русло. — Я пытаюсь составить картину.

— Картину? — он изогнул бровь. — Вы хотите нарисовать мой психологический портрет? Валяйте. Я открытая книга.

— Открытая книга с вырванными страницами, — парировала я.

Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была другой — не веселой, а какой-то... понимающей. Будто мы с ним вдруг оказались по одну сторону баррикад. Будто мы оба знали какую-то тайну, недоступную остальным.

— Хорошо, доктор, — сказал он тихо. — Давайте по-честному. Вы задаете вопросы, я на них отвечаю. Без игр. Без «я бы на месте убийцы». Вы хотите понять, я хочу, чтобы вы поняли. Потому что, если вы не поймете, что я невиновен, меня посадят. А у меня, как вы могли заметить, жена и сын, которых я люблю больше жизни. И они без меня не выживут.

Он произнес это просто, без пафоса, без давления на жалость. Просто констатировал факт. И именно эта простота заставила меня на мгновение усомниться. Не в его виновности. А в том, что я смогу остаться объективной.

— Хорошо, — я кивнула и перевернула страницу блокнота. — Тогда начнем с начала. Где вы были в ночь с пятого на шестое ноября?

Лев взял со столешницы яблоко, подбросил его в руке и, не отрывая от меня взгляда, откусил. Хруст раздался в тишине кухни как выстрел.

— Здесь. Дома. С женой и сыном. Мы смотрели «Звездные войны». Четвертый эпизод. Саша заснул на сцене со свалкой, Тая — на битве со Звездой Смерти. Я досмотрел один. У меня есть привычка досматривать начатое до конца.

— Кто-то может это подтвердить? Кроме жены?

— Вы же знаете, что жена — не алиби. Муж и жена — одна сатана, так ведь учат в ваших полицейских академиях? — он усмехнулся. — Мои камеры наблюдения. У меня система умного дома. Все перемещения по периметру фиксируются. В ту ночь я не выходил из дома. Отчет системы могу предоставить. Хотя ваши технари уже, наверное, его скачали.

Я сделала пометку в блокноте. Проверить. Обязательно проверить. Умный дом — это и алиби, и проклятие. Если система не фиксировала выходов, это еще не значит, что их не было. Тот, кто разбирается в компьютерной безопасности, — а Лев, по словам Воронова, работал именно в этой сфере, — может подделать что угодно.

— Расскажите мне о вашей жене, — я сменила тему резко, надеясь застать его врасплох.

Но он не удивился. Он отложил яблоко и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Что именно вас интересует, доктор? Как мы познакомились? Как я ее добивался? Или вы хотите знать, не боюсь ли я, что она узнает обо мне что-то... страшное?

— А есть, что узнавать?

Он усмехнулся.

— Мы все носим маски, Татьяна. Вы носите маску холодного профессионала. Ваш коллега Воронов — маску циника. Я ношу маску наглого хама. Вопрос не в том, есть ли маска. Вопрос в том, что под ней. И Тая... — он сделал паузу, подбирая слова. — Тая — единственный человек, перед которым я не ношу масок. Вообще. Она знает меня. Настоящего. И она меня любит. А я люблю ее. Это все, что вам нужно знать о нашей семье.

— Красиво сказано, — я не удержалась от сарказма. — Прямо для ее будущей книги. Про розы, которые врут.

Он прищурился. Мой сарказм достиг цели.

— Розы в ее книге не врут, доктор. Они просто не говорят всей правды. Это разные вещи. И да, я в курсе, о чем ее книга. Я читаю все, что она пишет. Я знаю ее лучше, чем она сама.

— Это звучит как одержимость, Лев. Вы это понимаете?

— Это звучит как любовь, — отрезал он. — Но вы, психиатры, привыкли везде искать патологию. Любовь для вас — это «созависимость», «эмоциональная фиксация», «нарушение границ». Я угадал?

Он угадал. Черт бы его побрал, он угадал. Я действительно думала именно так. И он это знал. Он читал меня, как открытую книгу, пока я пыталась читать его.

— Я не ищу патологию, — сказала я, стараясь сохранить нейтральный тон. — Я ищу правду.

— Правда в том, доктор, — он подался вперед, и его лицо оказалось опасно близко, — что я не убивал этих женщин. И я не знаю, кто это сделал. Но я знаю одно: тот, кто их убил, — больной ублюдок. И он все еще на свободе. И пока вы тратите время, анализируя мое чувство юмора и мою любовь к жене, он, возможно, выбирает следующую жертву.

Я молчала. Потому что он был прав. Абсолютно, стопроцентно прав. И от этого мне хотелось его ударить. Или зааплодировать. Я еще не решила.

— На сегодня достаточно, — сказала я, захлопывая блокнот. — Мы еще встретимся.

— Не сомневаюсь, — он выпрямился и снова стал высоким, расслабленным, насмешливым. — Передайте Воронову, что Саша ждет его завтра. Они не достроили «Сокол». И еще, доктор... — он задержал мой взгляд. — Будьте осторожны. Не со мной. С тем, что в лесу. Потому что семь трупов — это не конец. Это только начало.

Я вышла из кухни с колотящимся сердцем и мыслью, которую не могла отогнать: «Он либо невиновен, либо самый опасный человек, с которым я когда-либо встречалась. И я пока не знаю, что хуже».

В гостиной Воронов сидел на ковре, скрестив ноги, и держал в руках пластмассовую фигурку Хана Соло. Саша что-то оживленно ему объяснял, тыкая пальцем в инструкцию. Увидев меня, Серёга поднял глаза, и я прочитала в них тот же вопрос, что мучил меня: «Ну что? Он псих? Убийца? Кто он?».

Я едва заметно пожала плечами.

Мы вышли из дома молча. Сели в машину. Воронов завел двигатель, и только когда дом Полянских скрылся за поворотом, он спросил:

— Ну?

— Он либо гений, либо чудовище, — сказала я, откидываясь на сиденье. — Либо и то, и другое одновременно.

— И что мы будем делать?

— Копать. Глубже. Он сказал, что система умного дома подтвердит его алиби. Проверь. Он сказал, что читает все, что пишет жена. Я хочу прочитать ее книгу. Он сказал, что семь трупов — это только начало. Я хочу знать, почему он так в этом уверен.

— Может, потому что он и есть убийца.

— Может. А может, он знает того, кто им является. И по какой-то причине покрывает его.

Воронов помолчал, а потом тихо спросил:

— Тань, а что ты думаешь о его жене? О Тае?

Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, но я видела, как побелели костяшки его пальцев на руле.

— Я думаю, — сказала я медленно, — что она самое странное, что я видела в этом доме. И это при том, что там живет человек, за забором которого нашли семь трупов.

— Почему странное?

— Потому что она не боится. Вообще. Представь: ты — миниатюрная, хрупкая женщина, твой муж подозревается в серийных убийствах. Трупы — в ста метрах от твоей спальни. А ты сидишь и пишешь сказку про розы-обманщицы. Это либо абсолютное доверие, либо абсолютное знание. Либо она верит, что он невиновен. Либо знает, что виновен, и принимает это. И я пока не знаю, что пугает меня больше.

Машина выехала на трассу. Впереди был долгий путь в город, и еще более долгий путь к правде.