— Я куплю тебе пересмешника и подарю тебе весь мир, — пел мне мягкий голос моей сестры.

Пока я лежала укутанная в одеяло, мне было интересно, почему она решила петь именно эту песню каждый божий вечер.

— Мы справимся с этим, милая, обещаю, и всё это станет лишь далеким воспоминанием.

Я слышала одни и те же слова каждый вечер, прямо перед тем, как закрыть глаза. Те же слова, которые я ненавидела.

Я думала, что именно ее слова вызывали у меня кошмары. Я никогда не хотела, чтобы все это стало далеким воспоминанием. Я хотела помнить своих родителей вечно. Где бы они ни были, я надеялась, что они все еще помнят меня. Я надеялась, что они помнят меня в хорошие времена, а не то, чем все закончилось.

Я никогда не ставила под сомнение слова сестры или ее выбор песни, потому что думала, что каждый раз, когда она их пела, они приносили ей необходимое утешение. Но когда я закрыла глаза и попыталась погрузиться в сон, я почувствовала, как кошмары снова подкрадываются, стоило мне закрыть глаза.

Воспоминание о том моменте, о том, что я сделала, преследовало меня за закрытыми глазами.

— Что такое пересмешник? — спросила я.

Я знала, что песня, которую она пела, была не ее.

Скорее, это была ее версия песни, которую она ставила на повтор каждый раз, когда я заходила в ее комнату. Элиза приподнялась рядом со мной, пока я лежала в своей маленькой односпальной кровати.

Мы обе были одеты в одинаковые белые ночные рубашки, и хотя я никогда не спрашивала ее, почему она носила ту же белую хлопчатобумажную одежду, что и я, каждую ночь, я была уверена, что по той же причине, что и я.

Это напоминало мне о последнем Рождестве, которое мы провели с нашими родителями, и это было то единственное, чем я делилась с сестрой.

Я всегда чувствовала себя такой непохожей на Элизу. Она была спокойной и собранной, меня же всегда называли взбалмошной. Она была серьезной, я же была веселее. У нее были рыжие волосы, а я была брюнеткой. У нее были зеленые глаза, а мои были голубыми. И она никогда не могла скрыть эмоции на своем лице, как бы ни старалась, я видела её насквозь, но я не думаю, что она когда-либо понимала меня.

Моя сестра посмотрела на меня с привычной натянутой улыбкой, к которой я уже привыкла. Той самой, при которой она следила за тем, чтобы уголки её губ всегда были слегка приподняты, но ее ярко-зеленые глаза так явно были наполнены страхом.

— Это птица, и она известна как символ невинности.

— Разве ты не считаешь меня невиновной? — спросила я сестру, садясь в постели.

Мое тело мгновенно начало дрожать, когда она произнесла слова, которых я так боялась. Мы оказались в этой ситуации из-за меня.

— Нет, нет, нет, я совсем не это имела в виду, — произнесла она, опуская руки мне на плечи и заправляя волосы за ухо.

— Мне снится это, — произнесла я, наконец заговорив о том самом воспоминании, которое заставляло меня просыпаться посреди ночи с криком.

Я не сомневалась, что она знала, что я заново переживаю автокатастрофу, но только сейчас я заговорила о четких деталях.

— Ты поешь о пересмешнике и о моей невинности, но у меня нет никакой невинности.

Это я их убила. Никто ничего не говорит, но мы обе это знаем.

Я кричала, я бросила игрушку, это повлияло на вождение папы, они врезались, и именно поэтому мы сейчас здесь. Я сделала это специально.

Я хотела ударить его.

Он меня не слушал.

Я просто хотела, чтобы он меня выслушал.

Никто меня не слушал.

И теперь мы здесь.

— Подожди... Молли? Тебе это снится? Нет, нет, нет, это неправда. Ты говорила об этом еще с кем-нибудь? — Глаза сестры широко раскрылись, пока она кусала губы.

Я покачала головой, и она наклонилась ко мне, заговорив едва слышным шепотом:

— И ты больше никому об этом не расскажешь. Тебе никогда никому нельзя об этом говорить, хорошо?

Я кивнула, а по спине пробежала дрожь. Моя сестра пугала меня каждый раз, когда говорила со мной вот так. Теперь она была моей единственной близкой родственницей, и меньше всего на свете мне хотелось, чтобы она тоже ушла.

— Обещаешь?

— Обещаю, — произнесла я, опуская голову обратно на кровать, пока она плотно укутывала меня.

— Между прочим, когда я говорю о невинности, дело вовсе не в этом. А в том, что я хочу, чтобы ты чувствовала себя молодой и беззаботной, — сказала она.

Я кивнула, но была с ней не согласна. Она хотела моей невинности больше, чем я сама.

— Я просто пою ее, потому что мне нравится песня, может, нам стоит придумать другое значение для пересмешника... — произнесла она.

— Какое?

— Ну, пересмешник может быть нашим секретным кодом для чего-то.

Это будет слово, которое мы скажем друг другу, когда у нас все будет хорошо или когда мы окажемся именно там, где должны быть.

— Вроде того, когда мы будем жить в особняке, когда у нас будут все деньги мира, и мы сможем жить свободно и счастливо вместе навсегда. — Губы моей сестры улыбались, но глаза — нет.

— Никогда не переставай мечтать, Молли, потому что это та невинность, которую ты сохраняешь. Но да, я согласна, — произнесла она, протягивая ко мне мизинец, пока я вытаскивала свой из-под одеждого покрывала. — Давай пообещаем на мизинцах, что снова произнесем слово пересмешник только тогда, когда найдем особняк и жизнь нашей мечты.

Сестра поцеловала меня в лоб, встала с кровати и пошла выключать свет. — Я найду его для нас. Обязательно. Однажды я искуплю все это, все, что я сделала. Обещаю на мизинце. — Я закрыла глаза и услышала, как закрылась дверь моей спальни, так и не заметив реакции сестры.

Больше она мне песню про пересмешника не пела.

И вскоре мои кошмары превратились в сон.