Рудольф послушно шёл за оберст-лейтенантом по коридору и ловил себя на том, что ему вообще-то страшно.

Но сейчас боялся он совсем не смерти. Смерть давно перестала его удивлять, она ходила рядом с самого его первого дня здесь, в Сталинграде. И Рудольф свыкся с ней, как вежливый человек с неприятным соседом. Он боялся другого, ему жутко не хотелось сгинуть по-глупому. Из-за того, что встал слишком близко к двери, что вовремя не расслышал шаги этого странного командированного и не успел отступить. Да и как их было расслышать? Командир группы снайперов ставил ноги мягко, с носка на пятку, не давая каблукам стукнуть о пол, и шёл бесшумно, будто лесной хищник на подушечках лап. Охотник оставался охотником даже в штабном коридоре.

А ещё для Рудольфа страшнее было другое. На него ведь рассчитывали. Он обещал Татьяне помогать… И какой из него теперь помощник, если его схватят из-за собственной неосторожности?

«Дурень ты, Руди, дурень», — шагая, казнил он себя.

«А ты не раскисай, — тут же возражал в голове другой голос, его разум, на удивление спокойный и рассудительный, совсем не как раньше. — Ну и что, у дверей застукали. Ну, оптический прицел разбил. Ну, рапорт написал на снайпера. Так он же вправду подставил тебя под пулю, тут и трибунал был бы на твоей стороне. У них ничего на тебя нет, дорогой Руди. И не будет, если сам не дашь им зацепку. Всё зависит только от тебя. Вот только… куда же он ведёт?»

Рудольф ждал, что его поведут в комендатуру, а то и сразу сдадут жандармам, а уж от жандармов дорога известная — в тайную полевую полицию, откуда редко кто возвращался. Однако Рейнгардт свернул на лестницу и спустился этажом ниже, туда, где квартировали его стрелки. Рудольф знал эту комнату: уже выяснил, где разместили недавно прибывшую снайперскую группу, и даже пытался однажды проникнуть в их комнату, под предлогом того, чтобы навестить одноклассника, раз служить теперь вместе, рядом, да Мозер тогда отговаривался занятостью. Но Рудольф понимал, что теперь одноклассник его к себе не подпустит…

Остановились перед той самой дверью, за ней даже слышен был какой-то преувеличенно бодрый голос Мозера. Рудольф выдохнул было с облегчением. И, как выяснилось через минуту, рано обрадовался.

В комнате было четверо. При виде командира стрелки поднялись: совсем взрослый обер-ефрейтор с загорелым лицом егеря, ровесник Хайнц, темноглазый ефрейтор со странной выправкой и пожилой фельдфебель с журналом в руках.

— Карабин к стене, — бросил Рейнгардт через плечо. — И выверните карманы. На стол.

Рудольф подчинился. На стол легли спички, огрызок карандаша, носовой платок и сухарь в бумаге.

— Сухарь? — Рейнгардт приподнял бровь. — Вас плохо кормят, Фогель?

— Это… для… мальчишки, господин оберст-лейтенант. Который сапоги чистит. Слишком много ему, если платить пфеннигами, русские не заслуживают такой щедрости. Хватит и сухаря… — выкрутился Рудольф и даже улыбнулся.

— Подойдите сюда, — Рейнгардт взял его за плечо, вывел на середину комнаты и отступил, выставляя, точно экспонат для музея. — Посмотрите внимательно, господа, на этого рядового. Это Рудольф Фогель. Что вы можете о нём сказать? Расскажите мне сейчас всё, что показалось вам необычным. Считайте это внезапным занятием на наблюдательность и внимательность. Говорите, я слушаю.

Стало тихо. Рудольф стоял посреди комнаты, и четыре пары глаз осматривали его, как зверушку во Франкфуртском зоологическом саду.

Первым не выдержал Мозер.

— Господин оберст-лейтенант, простите… к чему такие вопросы? Вы же знаете, что оптический прицел мне повредил он, но это моя оплошность, я сам передал ему карабин. Я уже поплатился за этот проступок, новый прицел хуже прежнего…

— Это всё лирика, Мозер, — оборвал Рейнгардт, не повышая голоса. — Я повторяю вопрос: что вы замечали за ним странного? Начнём с вас, Ростовцев.

Темноглазый ефрейтор поглядел на Рудольфа очень внимательно, будто и вправду что-то знал.

«Типичный немец, — подумал Ростовцев. — Молодой, тощий, и выглядит для здешних мест совсем неопытным, необстрелянным. И, наверное, трус, каких поискать: вон как глаза таращит, а кадык ходит вверх-вниз. Но раз командир спрашивает, значит, нужно что-то ответить. Придётся плясать под его дудку».

— Господин оберст-лейтенант, — проговорил он. — У него слишком чистые сапоги.

— Что? — не сразу понял Рейнгардт.

— Сапоги, — Ростовцев кивнул Рудольфу на ноги. — Их чистили сегодня утром. И вчера тоже. Я обращаю внимание на обувь, привычка. По здешней грязи так может ходить только человек, которому чистят сапоги чаще чем раз в день.

— Но это не запрещено, и… — начал было Рейнгардт, и вдруг глаза его сузились. — А ведь верно, Ростовцев. Очень наблюдательно с вашей стороны. Он же не сам их чистит, ему их натирает русский мальчишка. Тот, что прислуживает при штабе с щётками и ящиком. Я тоже видел их вместе во дворе.

Рудольф почувствовал, как между лопаток пополз холодок.

— Дальше, — сказал Рейнгардт. — Кесслер, ваша очередь…

Обер-ефрейтор нахмурился стал говорить, будто припоминая:

— Я заметил, что после смены караула рядовой не уходит сразу в казарму. Казарма к западу от штаба. Он же сворачивает на север, в сторону жилых кварталов. Я видел это дважды, еще когда мы только сюда прибыли. Это было…

И Кесслер назвал даже точные даты.

— Вы запоминаете даты чужих прогулок?

— Я лесничий, господин оберст-лейтенант. Привычка вести учёт у меня с ранней юности.

— Я просто решил пройтись… — начал было Рудольф.

— Молчать, — походя выговорил Рейнгардт, словно приказал собаке «сидеть». — Продолжайте.

— И ещё, — добавил Кесслер. — В комендантской роте при мне говорили: он охотно меняется нарядами. Берёт себе посты, всегда те, что в самом штабе.

— Это чтобы рана… у меня ранение, в штабе сухо и… — Голос Рудольфа сел на середине фразы.

Рейнгардт даже не повернул головы.

— Хаас?

Пожилой фельдфебель поднял от журнала спокойные, выцветшие глаза и посмотрел на Рудольфа долгим взглядом, от которого тому стало немного жутко.

— Мелочь, господин оберст-лейтенант. Уликой не назову, а сказать скажу. Когда мимо штаба ведут пленных русских, солдаты во дворе обычно оборачиваются: для молодых это зрелище. А этот единственный отвернулся. И так каждый раз. Будто они голые и ему совестно смотреть.

В комнате стало тихо. А Мозер переводил взгляд с одного на другого и бледнел, будто «судили» его самого.

— Подведём итог занятия, — сказал Рейнгардт, и в голосе его послышалась некая весёлость. — Итого, господа: перед нами рядовой, которому чистит сапоги русский мальчишка, который после службы гуляет в развалинах, который меняется нарядами и которому неприятно смотреть на пленных. Отличная работа, господа. Наблюдательность у вас есть. Занятие окончено.

Стрелки заулыбались, радуясь, что в этот раз угодили своему командиру. Рейнгардт умел превратить в упражнение даже случайную встречу. Кесслер усмехнулся в сторону, Ростовцев зевнул, ему было наплевать на этого немного странного немца.

«Они, наверное, так шутят, тренируются — успокаивал себя Рудольф, но почему-то от этого сделалось только страшнее. — Для них это упражнение. Но… если бы они знали, насколько они правы. Насколько они все чертовски правы».

А Рейнгардт повернулся к нему, и весёлость из голоса исчезла разом.

— Ну а теперь, Фогель, вы. Что скажете в своё оправдание? Почему вы водите знакомство с русскими? Куда вы ходите после смены, когда обязаны возвращаться в расположение роты?

— Я… расхаживаю тело, мне рекомендовано врачом, а после часов стояний на посту… господин оберст-лейтенант.

— Здесь не место для прогулок. Здесь фронт. — Рейнгардт подошёл на шаг. — Я готов поспорить, что вы наведываетесь к тому мальчугану. Я прав?

Отпираться было бессмысленно: начнёшь отпираться, возьмутся за мальчишку, а уж из него вытрясут всё. Значит, отрицать нельзя. И надо говорить правду. Ту правду, которую можно сказать. Думай, Руди, думай…

— Д-да, — после небольшой паузы, наконец, выдавил Рудольф. — Вы правы, господин оберст-лейтенант.

Брови Рейнгардта чуть приподнялись, он ожидал вранья.

— У меня был младший брат, — говорил Рудольф, и голос его выравнивался с каждым словом, потому что половина сказанного была правдой, а правду говорить всегда легче. — Еще в том возрасте, что и этот мальчишка теперь, он умер от дифтерии, ему было двенадцать. А этот мальчишка… он очень на него похож. Очень. Как две капли воды: и челка, и смотрит так же, исподлобья. Я знаю, что это глупо, он же русский. Я просто разговариваю с ним иногда. Отдаю ему сухари. Мой бедный Людвиг… Мне так его не хватает…

В комнате молчали. Мозер смотрел на Рудольфа во все глаза: про брата он помнил ещё со школы.

— Он говорит правду, господин оберст-лейтенант, — вступился тот. — Я помню Людвига. Хороший был парнишка, жаль его.

— Он и вправду похож на того русского?

— Да, — не моргнув, соврал Мозер.

— Что ж, — проговорил, наконец, Рейнгардт. — Сентиментальность — ещё не государственная измена. Ничего предосудительного я в этом пока не вижу. Но мы это проверим. — Он помолчал и добавил, глядя Рудольфу в глаза: — В жандармерию я вас пока не передаю, Фогель. Рассудите сами: если вы просто сентиментальный дурак, незачем поднимать шум, — Он повернулся: — Кесслер. Приведите двоих из комендантской группы.

Кесслер вышел. Рудольф стоял посреди комнаты и считал удары собственного сердца.

Через несколько минут явились двое с автоматами, немолодые, с равнодушными лицами, разве что немного недовольные, что их выдернули по какому-то пустяку. Рейнгардт коротко их проинструктировал:

— Рядовой покажет вам дорогу, которой он ходит по вечерам. Пройдёте её всю, до конца. Осмотрите место, куда он ходит, и всех, кого там застанете. И будьте с ним настороже.

— Слушаюсь, господин оберст-лейтенант.

— И вот ещё что. — Рейнгардт обернулся к столу. — Хайнц. Вы пойдёте с ними.

Мозер вытаращился на командира:

— Я? Зачем, господин оберст-лейтенант?

— Затем, что вы его старый товарищ. — Рейнгардт смотрел на ефрейтора не мигая. — Если ваш одноклассник вздумает выкинуть какие-либо глупости, вы сумеете его убедить не делать их. Любым способом. Даже если для этого придётся пустить ему пулю в лоб. — Он выждал. Мозер молчал. — Что вы молчите, Мозер? Это приказ…

Мозер сглотнул. Кадык у него дёрнулся точно так же, как минуту назад у Рудольфа.

— Яволь, господин оберст-лейтенант.

— Хорошо. Карабин рядового останется здесь.

Карабин так и стоял у стены, куда Рудольф поставил его при входе, и теперь между ним и оружием встали враги. Без оружейного ремня на плече было легко и одновременно страшно. Его взяли под конвой, и вчетвером они вышли из штаба в серый остаток дня.

Шли молча. Даже Мозер не проронил ни слова. А Рудольф показывал дорогу и молился.

«Андрюшка, — неслышно в мыслях уговаривал зачем-то он, шагая перед автоматчиками. — Ты же умный мальчишка, ты же всё сделал, как приказал тот раненый разведчик. Кровь с досок затер. Бинты сжёг. Лишнюю кружку и миску помыл и убрал. Подпол стоит нежилой, и там теперь, надеюсь, нет и следов человека, что провел в тиши долгие дни… Пожалуйста, пусть так и будет».

Кому он всё это про себя говорил, он и сам не знал. На Мозера он не смотрел, глядел только под ноги, и думал, думал. Словно от того, что он всё это перечислит и молча повторит, что-то может измениться. Но нет… Но в доме ничего нет, и…

И тут его будто током ударило.

Матрас! Ватный матрас, на котором лежал раненый, продавленный и старый. Про матрас разговора не было. Лежит ли он там до сих пор, храня вмятину от человеческого тела и пятна крови? Такой матрас в нежилом подполе — верный смертный приговор.

Рудольф похолодел и сбился с шага. Автоматчик слева покосился на него, и пришлось сделать вид, что подвернулась на камнях и осколках кирпича нога.

Рудольф вдруг с тоской вспомнил про гранату. Русская, овальная, похожая на маленький ананас без хвостика, она лежала у него в казарме под подушкой, и сейчас он пожалел, что не носил её с собой. Не для того, чтобы спастись: если всё откроется, спасения уже не будет. А для того, чтобы в самую последнюю минуту забрать с собой всех троих и не дать им дойти до домика Марфы.

И снова он поймал себя на том, что смерти не боится. Боялся Рудольф Фогель теперь одного: подвести тех, кого с недавних пор про себя называл товарищами.

Впереди, за развалинами, уже виднелся дом Марфы.

* * *

До полкового КП, прилично ориентируясь в бескрайнем море заводских развалин, красноармеец-проводник довёл нас по кромешной темноте за пару часов с небольшим.

Заводские районы Сталинграда представляли собой огромные территории, утыканные цехами, административными строениями, складами и железнодорожными полустанками. Это были не просто заводы, это были целые посёлки, в которых нашлось место также и жилым баракам для рабочих. Огромная полуразрушенная территория, за которую теперь стояли насмерть.

Несмотря на ночь, командир полка встретил нас на ногах, хоть и уставшим. Завидев снайперов, заметно обрадовался, это было видно по закопченному лицу, хотя улыбались у него одни глаза. Командир перешел сразу к делу: развернул карту-полуверстку, а поверх неё положил самодельную схему заводского района на полупрозрачной кальке, уже довольно густо испещрённой пометками.

— Обстановка такая, товарищи снайпера. Немецкие стрелки держат эту часть и эту… связных бьют, наблюдателей, сапёров к линии не подпускают. Пехоте не дают высунуться тоже. Из штаба армии задачу вам уже поставили, а я теперь вам все уточню, я ближе здесь, а они там. В общем, начинать нужно не с оврага, а вот отсюда. — Палец его лёг на схему. — Башня у завода. Там наш наблюдательный пункт… был… Потому как немецкие стрелки выщёлкивают корректировщиков артиллерии. Гнездо у них где-то у башни, неподалеку. Ну, метров триста, не больше. Снимете их там — и весь район свободнее задышит. Сможем накрыть немцев артиллерией по наводке. Вопросы по заданию есть?

— По заданию — нет, — ответил я. — Но вопрос имеется по оружию. Снайперской винтовки для красноармейца Валиевой в полку не найдётся?

— Что же вы за снайперы такие, без оружия? — свел брови-щеточки комполка.

Я немного удивился — или он не знает всех деталей?

— Нам, вроде, обещано было… Красноармеец Валиева, это ее первый бой.

— А говорили, опытных пришлют, — устало вздохнул командир и развёл руками. — Чего нет, того нет… Опять тыловики все перепутали. Я свяжусь с дивизией, постараюсь, но обещать не буду.

Алия стояла ровно, только губы сжала и молчала. Я повернулся к ней.

— Ничего. Раз мы пришли охотиться на снайперов, что-нибудь раздобудем. Пока побудешь, так сказать, в нашем снайперском резерве.

Девушка смолчала, но я видел, как ей хотелось возразить. Даже покраснела Алия, но при всех сдержалась.

Когда мы вышли из КП и остались на время втроем, Алия, наконец, выпалила:

— Я не хочу в резерве! Я сюда пришла воевать!..

— Если мы говорим конкретно по башне, тут работа на двоих, — спокойно сказал я. — А ты будешь воевать. Глазами только… наблюдать. Для снайпера это половина дела, если не больше.

Она промолчала, но по лицу было видно, что не согласилась, а только подчинилась.

По темноте до батареи нас довёл связной. Подступы к ней держал взвод моряков, и у пролома заводской стены из темноты окликнули вполголоса.

— Стой. Кто идёт?

— Свои.

— Свои все на том берегу, — хмыкнула темнота. — Пароль.

— Ландыш, — проговорил связной.

Из-за бетонной глыбы выступил широкоплечий моряк с автоматом, оглядел нас, задержался взглядом на чехле моей Светки и посторонился.

— Снайпера, что ль? Проходите. Заждались вас тут. Который день как на похоронах живём.

Командный пункт батареи разместился глубоко, в старом заводском подвале с толстостенными сводами. Наверху бухало, а здесь стояла глуховатая тишина: артиллерийские обстрелы доходили сюда не различимыми раскатами, а слитным нутряным гулом, пулемётов же и вовсе было не почти не слыхать, только щелчки от наших. Хорошо окопалась артиллерия, ничего не скажешь.

Комбат поднялся нам навстречу: старший лейтенант, широкий и чубатый, с руками молотобойца, по фамилии Черкасов. Про него и его людей я слышал ещё на левом берегу: газетчики дивизионки прозвали их истребителями танков.

— Снайпера! — обрадовался он так, будто мы ему родня с довоенных времён, и сгрёб меня за плечи. — Ну, слава богу. Садитесь, орлы… кхм… и вы тоже, — скосил он взгляд на Алию. — Сперва к столу, а разговор потом. У нас без ужина серьезных разговоров не ведут. Хоть и не каждый день поужинать приходится. Но сегодня есть харч.

На столе, сложенном из снарядных ящиков, стояла сковорода, полная, с горкой, жареной картошки с тушёнкой. Мы с Гришкой переглянулись. Картошечка с золотистой корочкой. Что может быть вкуснее?

— Живёте, артиллерия, — только и сказал я.

— Картошку в заводском погребе откопали, цельный закром, — Черкасов усмехнулся. — А тушёнку ночью с боеприпасами привезли. Заработаете — накормим и слаще, и вкуснее.

Он подождал, пока мы расправимся с первой порцией, и уж тогда заговорил о деле.

Дело было такое. Над развалинами завода, чуть в стороне от цехов, стояла водонапорная башня. Кирпичная, старой кладки: старики уверяли, будто раствор еще на яичном желтке замешивали, оттого и держится. Немцы лупили по ней всем, чем могли: бомбами, гаубицами, минами, а свалить не свалили. Стоит. И стоит она не просто так: в смотровых окошках под самым баком сидят артиллерийские наблюдатели. Оттуда, с высоты, весь немецкий передний край как на ладони, и от башни расходятся телефонные нитки на КП дивизиона и батареи, что держат заводской участок. Главные глаза здешней артиллерии, одним словом.

Телефонисты сидят ниже, внутри башни, под защитой кладки, а вот наблюдателю без окошка никак.

— Три дня уже как эти глаза нам начали выкалывать, — глухо сказал Черкасов. — По одному, а то и по два враз… Семерых уже сняли. И не думай, снайпер, что мы дурни и семь раз наступали на те же грабли. После первых двоих — окошки заложили мешками, оставили только узкие щели. Пробили две новые амбразуры, где их отродясь не было. Зеркальный перископ смастерили. Всё одно достают: в щель, в новую амбразуру, в перископ. Влезает наблюдатель, устраивается, начинает работать: через какое-то время выстрел, и готов. Откуда бьют, не понять: грохот кругом постоянно такой, что звука не выделишь. Заколдованные они, что ли… А батареи без глаз, огонь вслепую ведут. Выручайте, снайпера. Больше некому.

— Постараемся, — кивнул я. — Поглядим, что за колдуны у вас завелись.